Глава 13. Велеслав
Еще никогда в жизни он не чувствовал себя настолько пустым. Ни злости, ни сожаления, ни боли. Этакое разумное понимание собственного бессилия.
В самом деле, что может сделать живое войско против армии мертвецов? Да ничего. Поэтому надо забыть о золоте Лорин, сидеть тихо и радоваться хотя бы тому, что мертвецы остановились перед замком и не гнали их через Пустоши. А еще хороший повод ощутить себя счастливым везунчиком — это то, что мертвая армия не двинулась на княжество. Так, вышли, попугали — и все.
Только вот Берислав погиб зря. И так глупо. Даже не в бою. Упал и мгновенно умер по воле треклятого чародея, провались он в царство Хенеша.
Теперь надо писать письмо наследнику, ведь у Берислава были дети, а старшему сыну уже второй десяток шел. Тело с полагающимися почестями погрузить в мед и отправить домой.
Можно было бы, конечно, под шумок оттяпать земли, подмять под свое княжество, но к чему?
Своего хватает. Тем паче, что княжество Берислава никогда богатством не блистало, и хоть обдери ты крестьян до нитки, ситуацию это не исправит.
Велеслав откинулся на спинку кресла.
Он вернулся домой.
За окнами кабинета снова царила ночь, сон, как обычно, не шел.
Можно было бы приказать привести девку, но не хотелось. Да и Зимий подзадержался, по княжьему приказу объезжая ближайшие к Пустошам деревни, в основном посмотреть и послушать, что да как. Зимию Велеслав доверял как себе. Уж этот приедет и расскажет правду — о том, как живется простому люду, о том, что говорят о госпоже Пустошей и ее войске. Зимий не будет привирать, приукрашать свой рассказ в надежде на княжью подачку, скажет все как есть.
Все ж таки владетельный князь должен знать, что думают и говорят о нем верные подданные.
Ну, а заодно и кого нанимает в прислугу госпожа.
Велеслав погладил сквозь рубаху медальон, усмехнулся. Кто знает? Возможно, не будь на нем талисмана Госпожи, именно он лежал бы сейчас на месте Берислава. Уж с мужем своей любовницы Таро не стал бы церемониться.
Медленно, раздражающе медленно тянулось время. Нужно было спать — но не спалось. Писать письмо наследнику Берислава не хотелось.
… Крякнув, Велеслав поднялся с кресла, взял подсвечник. Неторопливо вышел прочь из кабинета, ломаные тени испуганно метнулись по углам. Латник, что охранял покой владетельного князя, подобострастно поклонился. Велеслав поморщился, кивнул в ответ и пошел дальше.
Всюду царила тишина, княжий терем спал. Только издалека, чуть слышно, доносился надрывный собачий лай. Ночь была безлунной, ни единого отблеска не просачивалось сквозь окна — только жирный, кромешный мрак.
Князь медленно шагал по добротному, струганному полу, и порой ему казалось что сам он вот-вот растворится в этой ночи, станет ее частью.
Это не пугало, ни капли. Велеслав не боялся ни темноты, ни того, что она могла в себе таить.
Он вышел через черный ход во двор, прошелся по комковатому, истоптанному сотнями ног снегу. Та пустота, что охватила его после столь позорного бегства из Пустошей, понемногу отпускала. Возвращались обычная неудовлетворенность происходящим и легкое, но надоедливое, словно засевшая в ладони заноза, раздражение на всех и вся.
А кто во всем виноват?
Правильно. Эта сука.
Когда он ее поймает — а в том, что рано или поздно это произойдет, Велеслав не сомневался — то три шкуры спустит. Но, понятное дело, перед этим хорошенько насладится точеным телом.
От подобных мыслей привычно потяжелело в паху. Сам же Велеслав внезапно понял, чего ему на самом деле хочется на текущий момент — понял и решительно направился к стоящему чуть в отдалении крепкому срубу без окон.
Сюда попадали немногие, что и говорить, но те, кто попадали, обычно света белого уже не видели. Горбун, к величайшему удовольствию владетельного князя, умел разговорить всякого.
Дверь набухла и отворялась тяжко. В лицо ударило волной удушающего смрада. Велеслав взял из подставки факел и прошел внутрь. Прямо за сенями огромная туша Горбуна склонилась над бочкой с водой, он плескал себе в лицо. Красноватые отблески гуляли по обнаженной спине, по бугрящимся мускулам.
— А, княже, доброй ночи, — он выпрямился, но не до конца. Искривленный позвоночник не позволял. По этой же причине Горбун, невзирая на свой немалый рост, был вынужден на всех смотреть снизу вверх, а руки, огромные, мощные, почти доставали до пола.
Если добавить к этому спутанные черные волосы, падающие на лоб, и такую же нечесаную бороду, да кривой нос, сломанный еще в далеком детстве, картинка получалась на загляденье. Порой Велеслав думал, что сам он рассказал бы все, только глянув на Горбуна.
— Как мой гость? — спросил Велеслав, все еще стоя с факелом в руке и с интересом оглядывая помещение.
Окон не было. Источниками света служили две большие жаровни с раскаленными углями. У одной стены красовалась ныне пустующая дыба. А у другой, распластанный на цепях, висел новый бог Ньер.
— Я все сделал, как ты велел, княже, — Горбун повернулся к пленнику с таким видом, как будто Велеслав пришел к нему в гости, а он как радушный хозяин собирался продемонстрировать князю все свои лучшие диковинки, — подготовил его.
Велеслав усмехнулся. По бледной коже пленника на пол вяло стекали тонкие струйки крови.
Грудь, живот, бока — все было покрыто узкими, вспухшими ранами, которые оставляла после себя любимая плеть Горбуна.
Князь подошел поближе, пленник слабо шевельнулся. Тогда Велеслав резко поднял его голову за подбородок, вынуждая смотреть на себя. В жгуче-черных глазах чародея плескались ненависть вперемешку со страхом.
«Значит, со связанными руками ты вообще беспомощен, братец», — Велеслав удовлетворенно хмыкнул и совершенно неожиданно представил на месте этого горе-чародея свою жену. Узкие ручейки крови, стекающие по нежной, но теперь изодранной в клочья коже. Велеслав моргнул, и видение пропало. Тогда он спросил:
— Что ж ты себя не исцеляешь?
Голова в его пальцах дернулась, и Велеслав почудилось, что на миг черные радужки пыхнули алым. Но нет… показалось.
— Не… могу… — Ньер закашлялся, облизнул распухшие, прокушенные и запекшиеся кровью, — себя… не могу…
— Жаль.
Велеслав помолчал. Прошелся туда-сюда. Горбун стоял рядом, застывший гигант, готовый по его приказу свернуть пленнику шею или оторвать руку — в зависимости от пожеланий хозяина.
— Ну вот и скажи, Ньер, какая мне от тебя польза? Таро сбежал…
— Он мертв! — выдохнул чародей, — клянусь Солс, он мертв уже!
— Знать не знаю, кто такие Солс, — Велеслав упер руки в бока, — но ты так и не ответил на мой вопрос. Какая мне с тебя польза? Ты ведь совершенно беспомощен. Ты даже сбежать отсюда не можешь, используя свои чары.
Он повернулся к Ньеру. Тот молчал, сверля его ненавидящим взглядом. А затем, тяжело роняя каждое слово, произнес:
— У тебя нет детей, князь.
— Ну да, у меня нет наследников. Потому что моя жена оказалась бесплодной и проклятой богами тварью.
И вздрогнул, когда услышал тихий, лающий смех чародея.
— Горбун, сделай так, чтобы этот недобог более не хотел насмехаться.
Уродливая тень двинулась вперед. Шлепок — и голова чародея беспомощно мотнулась, из разбитого, сломанного носа хлынула кровь.
— Я не люблю, когда надо мной смеются, — пояснил Велеслав.
Ньер захрипел. Уставился на Велеслава исподлобья, так что князь почувствовал себя неуютно. А кто их знает, этих магов, на что они способны?
— У тебя… — пробулькал Ньер, — у тебя уже никогда не будет детей. Не надо было… так… со мной…
- Что?!! — Велеслав даже не понял, как его горло могло исторгнуть такой рев, — тварь, ты что несешь?!! Проклясть вздумал? Горбун!..
И оборвал себя на полуслове. Ньер скалился в темноте, и черные глаза полыхали совершенным безумием.
— Ты. Ты болен, жалкий червяк. Но ты — никто, и помогать я тебе не буду.
А потом Ньер начал бормотать себе под нос, и уже через несколько мгновений Велеслав осознал: что-то не так, как обычно. То ли воздух загустел, и дышать стало тяжелее, то ли что-то изменилось вокруг истерзанного тела чародея. Оно как будто поплыло, бралось багровой рябью.
Пальцы сами собой стиснули амулет Госпожи.
Да что за волшбу он творит, гаденыш?
И тогда Велеслав взвизгнул не своим голосом:
— Горбуууун! Сверни твари шею!
А сам подался к выходу, спотыкаясь, путаясь в полах кафтана и едва не опрокинув жаровню.
Расслышал тихий хруст костей — и все вмиг прекратилось. Осталось бездыханное тело, обвисшее в цепях у стены.
— Все, княже. Больше никакой волшбы творить не будет, — пробасил Горбун и сплюнул себе под ноги, — хенешево племя…
Велеслав не смог произнести ни слова.
Что сделал Ньер? Не проклял ли? И эти его последние слова… Велеслав вихрем вылетел в морозную ночь, остановился, хватая чистый воздух. Как, откуда Ньер знал о том, что нет наследников? Да и вообще…
И, осознавая, что летит, падает в пропасть, Велеслав попытался вспомнить, а обрюхатил ли он хотя бы одну служанку? Как-то раньше он даже не думал об этом. Все они рано или поздно рожали детей, но были ли то его дети?..
Он не сомкнул глаз до рассвета. Так и просидел за столом, положив подбородок на судорожно сцепленные пальцы. Последние слова Ньера грохотали в ушах, визжали надрывно, зудели, прыгали, безжалостно колотились о стенки черепа как семена в высохшей тыкве.
«У тебя никогда не будет детей».
«Никогда. Ты болен, червяк».
Где-то под ребрами засел скользкий комок ледяной тьмы, и сейчас эта тьма уверенно раскрывала зубастую пасть, грозя проглотить, сожрать его целиком.
Никогда не будет детей.
Неужели… правда?!!
Велеслав застонал и вцепился ногтями в голову. Боль немного отрезвила, но отвратительный слизень никуда не делся из груди.
Он должен… должен или подтвердить, или опровергнуть… причем немедленно!
— Зимий! — крикнул в утреннюю тишь, — Зииимий!
Никого.
Пустота.
«Куда он подевался, дери его Хенеш?»
Вспомнил с трудом, что сам отправил Зимия с небольшим отрядом по ближайшим к Пустошам поселениям.
Наконец, скрипнула дверь, и в кабинет боязливо просунул голову незнакомый парень, что сменил ночного караульного.
— Чего изволит владетельный князь?
— Девку приведи… Малинку… — и осекся.
Единственную бабу, которая принадлежала только ему, он собственноручно придушил. А вдруг она понесла? Вдруг он в припадке злости убил не только ее, но и своего же ребенка?
Велеслав посмотрел на караульного так, что тот побледнел и съежился.
— Пошел вон. — и взревел диким зверем, — чего уставился? ВООН!!!
Шарахнул кулаками по столу, но не полегчало, отнюдь.
Велеслав вскочил на ноги, заметался по кабинету, стряхивая на пол все, что попадалось под руку. Последним в стену полетел тяжелый фолиант рукописной истории княжества с прекрасными цветными иллюстрациями.
«Так. Успокойся. Негоже владетельному князю… вот так…»
А с другой стороны — кто слово поперек скажет? Он князь, может делать все, что заблагорассудится…
Велеслав остановился, продолжая копаться в памяти.
Вспомнил, что еще до того, как взял в жены Злату, бегала к нему по ночам роскошная баба Тереша. В княжьем тереме занималась она постельным бельем, вот и подвернулась под руку владетельному князю.
Но самое главное — она пока что была живой, и, наконец, могла прояснить кое-что.
Велеслав подскочил к двери, рывком распахнул ее, ошалело уставился на перепуганного и взъерошенного караульного.
— Прикажи подать коня. И сопроводи меня… знаешь, где Терешка живет?
Парень обрел дар речи далеко не сразу.
— Это та, которая белье стирает?
— Да, та самая, — процедил сквозь зубы, проклиная тупость подданных.
— Как же не знать, знаю. Ее тут все знают.
— Ну так займись лошадьми.
— Слушаюсь, княже!
И, громко топоча по лестнице, умчался.
Велеслав хмыкнул и неторопливо последовал за ним.
Голос Ньера никак не желал убираться из головы, а надоедливо бубнил, бубнил… А потом кто-то громким шепотом сказал:
«У него ведь нет детей. Ни одного. Да ладно, боги его прокляли!»
Он резко обернулся.
— Кто здесь? Кто говорит?
Никого за спиной.
Пусто впереди по лестнице.
Скрипнув зубами, Велеслав почти побежал вперед. Чем скорее он доберется до Терешки, тем лучше.
«Боги не простили ему Стефана, не простили-не простили».
Голос Ньера. Снова. Или чародей здесь не причем, а все обитатели терема знают, что именно случилось тогда, в ночь после свадьбы старшего брата? И более того, все знают, что у него, Велеслава, никогда не будет детей?
Это было уже слишком.
Походило на откровенное помешательство.
Велеслав вылетел на крыльцо — там его поджидал оседланный конь. Его на поводу держал тот самый молоденький караульный.
— Все, показывай дорогу!
Парнишка покосился на князя молча, а тому вдруг почудилась насмешка во взгляде.
Неужто и этот знает?!!
Нет, невозможно.
…Скоро они были во дворе Тереши. Велеслав спешился и, не дожидаясь своего караульного, пинком распахнул дверь в избу. За столом сидела вся семья — Терешкин муж, здоровенный патлатый мужик, сама она, немного располневшая, и пятеро детей, один меньше другого.
- Ты, — зыркнул зло на мужика, — пошел вон.
И больше не смотрел на мужа. Только на детей.
Все они были как на подбор плотненькие, крепенькие как грибы-боровички и похожи друг на друга. Он всматривался в детей, переводил взгляд от одной мордахи к другой… и не видел себя. Ни в ком.
— Владетельный князь… — Терешка низко поклонилась и взволнованно заглянула в глаза, отчего захотелось ее ударить. Так, чтобы кровью умылась.
Он откашлялся, взял ее крепко за локоть и отвел к окну — так, чтобы никто не слышал, о чем будут говорить.
Тереша смотрела на него… как если бы сам Теф вдруг явился с неба прямиком в ее избу.
Но Велеслава это только раздражало. Как будто жалела его эта дура-баба.
— Все твои дети… среди них есть мои? — спросил он шепотом.
В широко распахнутых карих глазах женщины появилось понимание. Она на мгновение задумалась, потом покачала головой.
— Нет, мой князь. Все мои дети прижиты от мужа.
— Правду говори, — шикнул Велеслав, — за правду — хорошо награжу, а ребенка в терем возьму, воспитаю.
Тереша только заморгала растерянно. Было видно, что ей отчаянно хочется, чтобы кто-нибудь из пятерых детей был зачат от князя, но… соврать она не решалась. Или же была слишком честной для столь низкой лжи.
— Здесь нет твоих детей, княже, — прошептала она горестно.
— Почему так уверена?
— Когда владетельный князь допускал меня в свои покои, муж мой был в отъезде. Целый год.
И только когда приехал, я понесла.
Велеслав отвернулся.
То есть, значит, он развлекался с Терешкой почти год, и за этот год она не забеременнела.
Во рту стремительно собиралась горечь. Снова захотелось крушить все, что попадется под руку. Но честность Тереши заставила кое-как себя обуздать. Велеслав скрипнул зубами, потом тихо сказал:
— Про разговор этот молчи. Скажешь кому — отправишься к Горбуну. Понятно?
Она молча кивнула, а на глаза навернулись слезы, и губы задрожали.
— Я благодарен тебе за честность, — процедил Велеслав.
Сунул руку в кошель, черпнул серебра — не считал, сколько — и силой вложил в мягкую ладонь женщины.
— Это тебе. За преданность.
Не говоря более ни слова, он развернулся и пошел прочь.
В мыслях просыпался поутихший было голос Ньера.
… - Князь! Князь, проснитесь.
Голос Зимия вырвал из тяжелой, вязкой дремы.
Он вздрогнул всем телом, поднял голову — оказалось, что так и уснул, сидя за столом, припечатав щекой так и не дописанное письмо сыну Берислава.
— Ты?.. — прокашлялся, прочищая горло, — я ж тебя по деревням отправил.
Что-то было не так. Всегда сдержанный и холодный под стать своему имени, Зимий буквально светился. Ну прямо как новенький медяк.
— Княже, тут такое дело… Княгиня нашлась!
Велеслав, тупо глядя перед собой, еще раз повторил новость про себя. Затем подозрительно оглядел Зимия — не насмехается ли? И только потом, очень осторожно поинтересовался:
— И где она сейчас, моя дражайшая княгиня?
— Да где? В палатах, где совет созываешь.
Велеслав помассировал виски. Ему не хотелось никуда идти. Наоборот, хотелось снова уронить голову на стол и спать дальше. И — вот ведь странно! — столько раз он представлял себе этот момент, когда ему доложат о поимке беглой и неверной жены, что опозорила его на все княжество, и столько раз в предвкушении быстрее бежала кровь по жилам… А вот поди ж ты… Зимий докладывает о том, что Злату притащили, наконец, к законному мужу, а ему почти все равно. Ни радости. Ни злости. Холод, пустота. Все выгорело, остался лишь пепел.
— Так что, княже? — Зимий взирал на него с плохо скрываемым недоумением, — выйдешь, али что? Там еще мужик, который нам ее отдал. Говорил, что тебе вез. Его бы наградить.
Велеслав потрогал амулет, убедился в том, что золотой медальон по-прежнему под рубахой.
Любопытно, кто это тащил сюда Злату… И не замыслил ли чего?
Конечно же, не стоило ожидать от простого мужика коварных замыслов. Это вам не Таро, и даже не Ньер. Но кто знает?
— Пойдем.
Поднялся из-за стола, поправил одежду. Расправил плечи. Владетельный князь всегда должен им оставаться, особенно в глазах подданных.
— Погоди… Что она говорила?
Зимий повел плечом.
— Ничего, княже. Да мы и не спрашивали. Не наше это дело.
— Точно, не ваше… А мужик этот, что собой представляет?
— Ну, как… Парень молодой. Сказал, что награду хочет за пойманную жену.
— Знал, значит, что Злата — беглая жена, — пробормотал Велеслав и задумался.
…Он сразу увидел ее, золотое пятно на фоне темных силуэтов латников. Волосы расплескались по плечам, сияли на солнце.
И как только увидел ее, в груди словно ржавый гвоздь провернулся. Захотелось подбежать, подхватить на руки, прижать к себе, и никогда, никогда больше не отпускать. Очертить пальцами твердую линию скул, прикоснуться к мягким, зовущим губам… Она всегда была его княгиней, и ничьей больше.
А потом он встретил ее взгляд, и все внутри опустилось. Не жаркая любовь была в васильковых глазах, и даже не ненависть… только ледяное презрение.
Велеслав сжал кулаки. Ну что ж, посмотрим, как будешь орать в руках Горбуна — и тут же мелькнула мысль, а не отдать ли непокорную жену своим воинам для забавы. Велеслав передернулся. Нет. Ни за что. Если убивать, то собственноручно. Злата — его княгиня, и всегда ею будет, независимо от того, что она там себе вообразила.
— Та-ак, — протянул он, садясь на свое, княжье, место, — рад видеть тебя в добром здравии, дорогая жена.
Злата промолчала, лишь потупилась.
Велеслав пристально вглядывался в ее лицо, пытаясь увидеть прежний, ставший привычным страх — и не видел. Что-то незримо изменилось в этой маленькой женщине, как будто она — и не она больше. Другая. Чужая.
— Что ж ты не приветствуешь мужа, как полагается? — он покачал головой, — я вот рад тебя видеть. А ты?
Взгляд Златы метнулся к нему. А сама она, сцепив руки на животе, отчетливо произнесла:
— Отпусти меня. Все осталось в прошлом. Я не твоя больше.
И тут Велеслав сорвался:
— Глаза опусти бесстыжие, сука! Ославила меня на все княжество! Думала, не найду?
Ошиблась! А знаешь, что делают с неверными женами? Знаешь?
Несомненно, она все знала.
Но почему-то опять не испугалась. На мягких, сладких губах появилась снисходительная улыбка — так умудренная опытом мамаша смотрит на свое дитя.
— Так, ладно. — Велеслав оглядел присутствующих, — кто ее поймал?
Вперед выступил молодой мужчина в добротной одежде. Видно, что не бедняк. Лицо умное, рыжие вихры торчат в разные стороны.
— Я, владетельный князь. Награды хочу.
И покосился на Злату.
А Велеслава словно ледяной водой окатили. То, как смотрел на его жену этот юнец… надо быть слепым и дураком в придачу, чтобы не понять: молокосос влюблен без памяти.
Но если ты влюблен, зачем отдаешь женщину?
Наверняка не просто так. Наверняка они что-то задумали… А что — тут тоже не нужно быть семи пядей во лбу. Влюбленные решили избавиться от злого мужа, вот и все. Вопрос только в том, каков был их план.
Велеслав улыбнулся. Злата, что не сводила с него глаз, поежилась, осторожно покосилась на молодого своего любовника. И князь, к своему великому удовольствию, заметил, как по светлому лицу его жены тенью пронесся страх.
«Значит, не ошибся, — подумал Велеслав. Поглядел с улыбкой на рыжего, — выдал ты себя с головой, дурак. Не умеешь — не берись».
— Стало быть, награды хочешь? — мягко переспросил он и, не дожидаясь ответа, промолвил, — получишь ты награду. Зимий, отведи его к Горбуну.
— Велеслав!
Голос его княгини звенел натянутой струной. Велеслав приподнял бровь, мол, что тебе, дорогая?
Воцарилась тягостная пауза. Казалось, Злата собирается с мыслями, хмурила тонкие коричневые брови, полукружья, по которым он так любил водить подушечкой указательного пальца. Затем вдохнула поглубже, и…
— Пусть он уйдет. Я останусь.
Этого хватило с лихвой, чтобы пружина, взведенная в груди, развернулась, с треском ломая остатки самообладания. Велеслав и сам не заметил, как очутился рядом, как его пальцы впились в горло женщине. Их лица оказались так близко, что, казалось, еще мгновение — и он вновь ощутит сладость ее губ, вдохнет запах, сложное плетение яблок, молока и меда.
Злата отшатнулась, вцепилась ногтями в запястье, раздирая до крови.
— Защищаешь его? — прошипел Велеслав ей в лицо, — ах ты, лживая сука! Я найду на тебя управу!
И сильнее сжал пальцы, но при этом рука странным образом онемела, аж до плеча. Велеслав от неожиданности умолк и отпустил неверную жену. Злата тут же, кашляя, принялась растирать шею.
— Ты трус! — князь с интересом повернулся, посмотрел на бьющегося в крепком захвате любовничка, — бери меч и сразись со мной, как мужчина!
— Я не сражаюсь с мертвецами равно как и с влюбленными дураками, — процедил сквозь зубы.
— Что, кишка тонка?
Молокосос переступил все дозволенные границы. Надо было его просто удавить, можно даже прямо здесь, но… Велеславом овладел странный азарт. Хотя, надо отдать должное, азарт этот граничил с безумием.
— Дайте ему меч и отойдите в стороны, — приказал он.
…Рыжий несколько раз перебросил клинок из одной руки в другую, примеряясь. Глаза хищно сверкнули. И ринулся вперед, намереваясь решить все быстро. Велеслав едва не расхохотался ему в лицо. Да он что, совсем разум потерял? Неужели думал, что молодого княжича не учили оружия в руках держать?
От первого удара ловко уклонился.
Потом клинки сшиблись с такой силой, что рука на миг утратила чувствительность. Велеслав перебросил меч в левую руку, и атаковал уже сам.
Время как будто застыло медовой слезой. Ни единой думы в голове, но тело, привычное, закаленное долгим учением, не нуждалось в осмыслении происходящего.
Велеслав приметил, что противник «открывается» во время атаки, неловко поворачивается правым боком. Скользящее, легкое движение, почти незаметное со стороны — и все.
Толкнул хрипящего щенка на пол, наступил на грудь и выдернул из-под ребер меч.
На пол плеснуло кровью, яркой, словно маков цвет.
Велеслав, тяжело дыша, оглянулся на Злату — та замерла, бледная, из прокушенной губы по подбородку потекла алая капля. И в тот миг Велеслав был готов клясться всеми богами, существующими и несуществующими, что Злата была красивее всего, что ему вообще доводилось видеть в жизни.
Перед глазами своевольно всплыла кружащая голову картина: вот он сдирает со своей княгини одежду, разворачивает к себе спиной, ставит на колени. Хватает за волосы, заставляя прогнуться. А потом одним резким толчком входит в ее горячее, сухое лоно, причиняя боль, и стоны из ее губ — божественная, неповторимая музыка…
Под ногами хрипел, содрогался в предсмертных конвульсиях тот, кто посмел посягнуть на его женщину.
— Уберите, — приказал коротко.
А сам, не отрывая взгляда от Златы, шагнул к ней, схватил за волосы. Пальцы запутались в жидком шелке. В ноздри ударил аромат яблок, молока… и крови.
Она прокусила губу, потому что волновалась за своего любовника.
А он… находясь рядом, окончательно терял рассудок.
Притянул Злату еще ближе и слизнул катящуюся по подбородку соленую каплю.
Почувствовал, как она содрогнулась всем телом, заглянул в широко распахнутые глаза и улыбнулся.
— Вот видишь, все честно. Я победил его. Честно. Теперь ты моя.
Внезапно она уперлась острыми локтями ему в грудь, отталкивая. От неожиданности Велеслав разжал пальцы, женщина мотнула головой, рассыпая по плечам золотой каскад.
— Я никогда больше не буду твоей, — прошипела с ненавистью, — и не надейся.
— Об этом мы сейчас поговорим, — добродушно отозвался Велеслав, — отведите ее в спальню и заприте там.
Сперва он думал продержать Злату взаперти до ночи, но потом понял, что если не пойдет к ней вот прямо сейчас, то сойдет с ума.
Воображение рисовало картины столь заманчивые, что Велеслав плюнул на дела княжества и почти бегом направился в спальню. Там, перед запертой снаружи дверью, дежурили двое, при виде владетельного князя вытянулись в струнку.
— Ну, что там? — коротко спросил он, кивая на дверь.
— Тихо, княже. Княгиня, похоже, почивать легла.
— Вы свободны, — а ладонь уже на двери, толкает тяжелое, обитое медными полосами полотно.
В самом деле, зачем ему лишние уши рядом со спальней? Уж с женой он как-нибудь и сам управится.
Велеслав резко отворил дверь, мазнул взглядом по комнате. Злата и в самом деле уснула на широкой кровати, свернулась клубочком. Розовые ступни, маленькие, изящные, трогательно выглядывали из-под юбки. Сапожки валялись на полу.
Он старательно закрыл дверь, бесшумно подошел к спящей жене и некоторое время рассматривал ее бледное лицо. Красивое, невинное. И в то же время никуда не уходило ощущение, что Злата изменилась, не была больше той беспомощной девочкой, которая боялась своего господина и была готова на коленях вымаливать прощение.
Велеслав опустил руку, коснулся мягких волос, отвел их от лица, все еще любуясь. Он и сам не понимал, почему, а главное, когда стало приятно причинять ей боль. Ведь было же время, когда она кричала под ним от удовольствия?
И тут словно молния пронзила от макушки до пяток.
У него никогда не будет детей.
Наверняка кто-нибудь уже об этом слышал, а такая новость разнесется быстро.
«И это все ты виновата, ты-ы-ы-ы… навлекла на меня гнев богов…»
Он даже не пытался задаться вопросом, а почему думает именно так.
Скрипнул зубами, испытав мгновенное желание смять, скомкать это тело, испепелить, чтобы остались одни головешки.
В этот миг Злата проснулась, широко распахнула глазищи, заморгала, еще не понимая, медленно осознавая происходящее. Велеслав ожидал, что она завизжит, попытается убежать, но Злата надменно сморщила носик и резко села, отбрасывая его руку.
— Доволен? Ты убил его. Теперь доволен?
Он едва верил своим ушам. Еще никогда не бывало такого, чтобы жена так разговаривала с мужем. И не просто жена — неверная, виноватая, баба, которую следовало бы наказать, как следует.
Злата насупилась, смотрела на него настороженно. И снова не было в ней страха, такого сладкого, что ядом наслаждения струился бы по венам.
— Ты… моя, — сказал Велеслав, но получилось как-то неуверенно.
А Злата хмыкнула.
— Я больше не твоя, и твоей никогда уже не буду.
— Ты, верно, забыла, что такое плетка, а?
Но опять получилось жалко. Сам себе напоминал побитого щенка, ползущего к мамкиной титьке. Стало противно. Горло перехватило бессильной злобой.
— Я все помню, — серьезно ответила женщина, — я ничего не забыла.
— На колени, сучка, — прошипел Велеслав.
Он и сам не понял, как замахнулся, как ударил ее по лицу. Руку дернуло в сторону так, что едва не вырвало из сустава. А Злата, помолчав и что-то обдумав, расхохоталась ему в лицо.
— Ты больше ничего мне не сделаешь, князь! Так что лучше отпусти. Слышишь? Я никогда больше не буду твоей!
Он схватил ее за горло, белое, нежное. Но в тот же миг — медальон на груди разогрелся так, что Велеслав невольно вскрикнул от боли.
— Хенеш! Сука, ты что творишь?
— Ничего ты мне больше не сделаешь! — зло прошипела его княгиня, — ни-че-го! И твои люди мне больше ничего не сделают, понял? И — да, Велеслав! Я ношу ребенка, того ребенка, которого ты так и не смог мне дать!
— Сука! — взвыл он не своим голосом.
Одним движением повалил Злату на кровать, вмял в перину всем весом и принялся судорожно задирать подол. Она извивалась, проклинала, кусалась и царапалась. Он коленом раздвинул ей ноги, завозился со шнуровкой штанов, и смеялся, смеялся как сумасшедший. Сейчас он ей покажет. Да, покажет… Чьих детей она должна вынашивать…
Все еще хохоча, опустил руку, резко ввел в нее пальцы — и уже не смог сдержаться, заорал от боли, колючей проволокой вмиг охватившей все тело. Задыхаясь, скатился на пол.
— Получил? — раздался с кровати звонкий голосок, — на мне защита! Он защитил меня от тебя, тварь!
«А как же моя защита?!!»
Тяжело переводя дыхание, Велеслав заставил себя думать.
Защита Крови, вот о чем говорила Злата.
Но ведь это прежде всего вещь. У него — золотой медальон. А у нее?
— Сейчас я позову своих ребят, — сипло выдохнул Велеслав, — они тебя разденут догола и пустят по кругу.
Тишина. Неужели испугалась, наконец?
Он ожидал, что Злата будет умолять, ползать на коленях, сбросит, наконец, амулет, но вместо этого женщина окинула его, сидящего на полу, презрительным взглядом.
— Ты, конечно, можешь меня раздеть. Но каждый, кто пожелает причинить мне вред, умрет. Ты ведь уже убедился, а?
— Я найду на тебя управу, — глухо сказал Велеслав, поднимаясь, — я тебя, сука, уморю жаждой и голодом. И твоего ублюдка тоже.