Глава 71. Даник. Скоро узнаешь

Понимание, что за хрень произошла, находило на меня волнами.

Я спрыгнул с борта лодки — с головой ушел под воду, и только там, в черной глубине, шок отступил, и вернулось подобие ясности. Но проще от этого не стало.

Я лежал пластом на воде, смотрел на звезды и не мог понять, как так вышло: ощущение тела в теплой воде, ночное небо, дыхание ветра — ничего не изменилось, но мир стал другим.

Катя любила моего отца, занималась с ним сексом. Может, он был у нее первым. Может, она до сих пор его любит. Иначе какого хрена тащит меня на остров, где они были вместе? И при этом сейчас зовет с лодки с таким надрывом, будто я что-то для нее значу. От этих мыслей мое тело так трясет, что то и дело ухожу под воду.

Возвращаюсь на лодку. Сейчас бы домой — взять паузу, прийти в себя. Но там я не смогу поговорить с Катей — или мудак ее нагрянет, или сама сбежит. Так что гребу к острову.

В дом я вхожу еще вменяемый, но стоит подумать, что здесь происходило, чем это место так дорого Кате, что от гнева внутренности начинают полыхать, как дрова в камине.

А Катя только и талдычит: “Прости, прости…” Что мне от этого? Надо решать проблему. Проблему, которую я толком еще обозначить не могу.

Ухожу на крыльцо, чтобы ее не видеть — не отвлекаться. Курю, думаю, вспоминаю. Нервы на пределе, мысли скачут, как дикие лошади, — не могу увязать простых вещей.

Возвращаюсь в дом. Снова кручу в голове эту шарманку. Она любила моего отца… Она любила моего отца… Она любила моего отца, а теперь она со мной. Ну ладно, это еще можно принять — такое бывает. Но что-то не сходится. Зачем она притащила меня на этот остров? А в парк? Еще и в его форме…

И вот тогда до меня наконец доходит.

Она смотрела на меня — а видела его.

Она целовала меня — а представляла его.

Я для нее просто копия… Просто копия! Я думал, Катя что-то чувствует ко мне, а выходит — к моему отцу. К моему отцу, блядь! И от этого осознания у меня напрочь сносит крышу.

— Сколько раз у тебя с ним было? — спрашиваю я и сжимаю зубы едва не до хруста.

“Сколько раз, Катя? С моим отцом”, — повторяю про себя, потому что все еще не могу уложить в своей голове, не могу принять.

У нее щеки краснеют, глаза по пять копеек.

Считаешь, это слишком? А я хочу понимать расклад! Хочу знать подробности — чтобы не повторяться. Чтобы ты снова не представляла его вместо меня!

“Вряд ли отец предлагал тебе, подростку, что-то необычное, — мысленно швыряю слова ей в лицо. — Давай попробуем анал. А просто минет был? И я уверен, отец никогда не брал тебя силой…”

Думаю об этом — и самому от себя тошно. Я и не знал, что во мне такое есть.

Но как же хочется сказать ей все это — чтоб поняла, что я чувствую! Чтоб осознала, какую херню натворила!.. Усилием воли запихиваю эти мысли подальше.

Злость, которую я сдерживаю в себе, выжигает меня до тла. Мне тяжело так, будто я неделю без сна таскал бетонные блоки. Руки-ноги не слушаются, голова гудит.

Так хочется опуститься перед Катей на колени!.. Обхватить их и прижаться к ним лбом. И чтобы она провела теплой ладонью по моему колючему затылку. Тогда все пройдет, все станет на свои места… Но ничего этого не будет, пока мой отец для нее жив!

“Ничего не будет, пока мой отец для нее жив”, — снова повторяю про себя эту фразу и, кажется, понимаю, что надо делать.

Не все еще у нас с тобой потеряно, Катя.

Не все было реконструкцией.

Да, ты много чего делала с моим отцом. Но он не показывал тебе рассвет верхом на лошади. Не играл для тебя на гитаре у костра под звездами. Не привозил на мотоцикле под футболкой цветы. Когда я вернулся с ними, ты готова была меня убить — это правда, но и поцеловать тоже — я понял это по твоему взгляду. Меня поцеловать — не моего отца. И на лодочной станции, когда ты ласкала себя под моими взглядами, когда стонала в моих руках, моего отца там тоже не было.

Мы с ним не одно целое. Что бы ты там не нафантазировала, я не его копия. Поэтому…

— Вставай!

Она молча следует за мной на пристань. Еще темно, но рассвет тонкой бледной полосой уже обозначил восток.

Птицы горланят, когда мы отчаливаем от берега, но их голоса становятся все тише, тише, и вскоре нас снова окутывает тишина. Только весла с ритмичным, жестким звуком опускаются на воду, и время от времени на поверхности плещется рыба.

Мы плывем молча. Я — стиснув зубы. Она — с желанием раствориться в этом долбанном озере, как Русалка. Это, похоже, ее форма существования последние четырнадцать лет — раствориться, слиться с пейзажем, стать незаметной. Но ты не такая, Катя. Я помню тебя другой: счастливой и беззаботной. Храброй, наглой и жадной до жизни. Теперь надо, чтобы и ты себя такой вспомнила. И я знаю, как это сделать.

Когда мы причаливаем, небо уже на четверть посветлело.

Катя оглядывается. Да, это другая пристань — не та, что возле моего дома.

— Где мы? — спрашивает она с тревогой в голосе.

— Недалеко от города. Отсюда по трассе полкилометра, — киваю в сторону дороги, откуда доносится шум машин.

— Куда мы пойдем?

— Скоро узнаешь.

Помогаю ей выйти из лодки, сжимаю ее ладонь. Мне приятно и больно от ее тепла.

Мы поднимается по тропинке, едва заметной среди выросшей по пояс травы. Вокруг нас высоченные деревья: дубы, тополя — нетронутая природа.

Выходим на какую-то поляну, за ней снова деревья. Я то и дело оборачиваюсь: Катя идет следом за мной, тщательно глядя под ноги — то рытвины, то кочки, то толстые сухие ветки. Когда я останавливаюсь, даже не сразу понимает, куда мы пришли.

А когда понимает, у нее кровь отливает от лица.

Не хочу делать с ней такое, но иначе никак.