Глава 72. Не хочу, не хочу, не хочу!

Это не наша пристань. Это даже не пристань, а так — пара сбитых досок.

Не понимаю, что это за место: безлюдное, дикое. Но Даник протягивает мне руку — помогает выйти из лодки, и от этого прикосновения мне становится теплее.

И все же куда?.. Тропинка петляет по заросшему полю, потом убегает в перелесок: то ямы, то кочки. Сумерки еще густые, все серое, дорогу толком не рассмотреть, так что я смотрю под ноги — и даже не сразу замечаю, что мы подошли к металлическим воротам с синей облезлой краской. Здесь деревьев поменьше, больше свободного пространства и света, а между стволов… между стволов… кресты!

Много крестов: больших, деревянных, и маленьких, железных, венчающих памятники.

К горлу подступает тошнота. Ноги деревенеют и будто врастают в землю.

— Пойдем, — говорит Даник и открывает калитку.

Я не хочу, не хочу, не хочу! Каждая моя клеточка вопит об этом. Мне туда нельзя!

Стою как вкопанная.

Даник так смотрит на меня… непоколебимо. Кажется, схватит за руку и потащит вперед. Но вместо этого облокачивается о ворота.

— Знаешь, Катя, если бы не авария, сейчас моему отцу было бы… — он прищуривает глаз, смотрит в небо, — под полтиник. Уже седой. Возможно, с пивным животом. Может, подслеповатый. Я был бы лучше его по всем пунктам. Но он остался в твоей голове тридцатипятилетним. У меня перед ним единственное преимущество — я живой. Пойдем. Я не знаю, как еще забрать тебя у него.

— Я не могу! — закрываю лицо ладонями, меня трясет.

Даник подходит ко мне и убирает руки, но не отпускает, крепко сжимает запястья.

— Ты снова прячешься, — говорит он глухо, жестко, будто вбивая слова мне в голову. — Главное, чтобы тебя никто не трогал! Сидела бы всю жизнь в темном углу и перебирала воспоминания о моем умершем отце. Без него тошно, да? Так тошно, что, будь ты порешительнее, просто закопала бы себя рядом с ним поглубже?!

— Я что, не боролась? — ору я в ответ и вырываю руки из его захвата. — Я замуж вышла, я дочку родила от другого мужчины!

— Ты просто плыла по течению, ты не сопротивлялась! — наступает он, нависает надо мной. — Позвали замуж — пошла. Забеременела — родила. Ты ни разу к психологу не сходила — мне Кирилл сказал. Ни разу! Вдруг бы образ Саши померк! Почему в твоей жизни важен только он? Почему ты его, мертвого, любишь больше, чем свою дочь. Почему?!

— Потому что она не от Саши! — выкрикиваю ему в лицо, отступая.

Даник замирает, смотрит на меня, не мигая.

— Катя… — выдыхает он и обрывает себя. Наклоняет голову, морщится, будто от боли и с силой трет запястьем лоб.

Смотрю на него с опаской. Не знаю, на что он способен в таком состоянии, что может вытворить.

Жду чего угодно, но только не этого внезапного шага ко мне: Даник резко, с силой притягивает меня к себе и крепко-крепко обнимает.

Я напряжена, застыла, а он нежно гладит меня по волосам. Гладит и гладит, ничего не говорит, но и не отпускает. Я пытаюсь вырваться — не дает, мышцы у него будто железные.

И постепенно эта ласка проникает мне под кожу, просачивается в кровь. Плечи расслабляются, я делаю глубокий вдох. Больше не сопротивляюсь, не пытаюсь сбежать. Прижимаюсь к нему всем телом, обнимаю Даника. От его тепла внутри меня словно тает лед. По щекам текут горячие соленые слезы, я слизываю их с губ кончиком языка.

— Я знаю, как это тяжело — по себе знаю, — шепотом говорит он мне на ухо. — Но ты должна это сделать. Должна, — терпеливо повторяет он, гладя меня по волосам. — Я не уверен, поможет ли это нам с тобой. Но это точно поможет тебе. Машке поможет. — Он делает паузу, ладонь замирает на моих волосах. — Мой отец бы этого хотел.

Я отстраняюсь от Даника, вглядываюсь в его глаза.

Я никогда не думала об этом — чего хотел бы Саша. Хотел бы он, чтобы я все эти годы жила только воспоминаниями о нем? Чтобы спала в постели мужа в его футболке? Чтобы целовалась с Даником, представляя его?.. Господи… У меня от этих мыслей мутнеет перед глазами.

Я берусь за руку, протянутую Даником, просто чтобы не упасть.

— Пойдем, — повторяет он.

Я киваю.

Ноги не слушаются. Усилием воли заставляю их двигаться.

Даник ведет меня за собой, я с трудом за ним успеваю. Спотыкаюсь о корень и едва не падаю. Он перехватывает меня под локоть и ведет дальше. Серые памятники, искуственные цветы, свежие насыпи с поминальными венками — все мельтешит перед глазами.

Потом мы останавливаемся. Даник показывает пальцем куда-то перед собой.

— Катя… — доносится его голос будто издалека. — Он умер, Катя. Он умер. Смотри — его больше нет.

Мне нужно поднять голову и посмотреть на фото. Нужно поднять голову… Кажется, что солнце именно сейчас обрушивается на меня всей мощью. Голова наливается тяжестью, кружится. Она будто из свинца.

С трудом поднимаю взгляд, смотрю на черно-белое овальное фото — и ничего толком не вижу: все перед глазами размыто слезами. Я вытираю их запястьем. И вот тогда вижу…

С фото на памятнике на меня смотрит Даник.

Картинка плывет перед глазами, земля расползается, и я теряю сознание.