Глава 73. Даник. Катя и вся эта хрень

“Вот, папа, смотри, кого я к тебе привел. Это Катя. Я ее люблю. Я знаю, что и ты ее любил. Но тебя больше нет. А я только с ней могу быть счастлив. Отпусти…” — не успеваю мысленно договорить эту фразу, как Катя начинает оседать — я ее подхватываю.

Она сразу приходит в себя, только лицо белое как мел и взгляд мутный. Смотрит на фото, даже не моргает. Затем отталкивается от меня, делает несколько шагов к памятнику. Останавливается. Еще несколько шагов.

— Саша… — шепчет она таким тоном, что у меня в груди режет как лезвием — остро, больно. Дыхание в горле застревает комом.

Я отхожу метров на десять, к ближайшему дереву. Сажусь, прикуриваю и, прикрыв глаза, упираюсь затылком в шершавый ствол.

Глубоко затягиваюсь. Выдыхаю дым к веткам.

Может, я зря все это делаю? Может, у нее реально поехала крыша, и ей к врачу надо, а не на кладбище?

Она то разговаривает с ним, то плачет. Эти звуки ввинчиваются в мое нутро, как сверло. Это просто пиздец!

Я курю, жду, когда она закончит. Курю, жду.

Слушаю, как она рыдает на его могиле, и с каждым ее всхлипом понимаю: ни черта не выйдет. Она никогда не будет любить меня так, как моего отца, — по крайней мере, пока я живой. От этих мыслей лоб будто наливается свинцом.

Не могу больше это слышать — сигарета ломается в пальцах. Вдавливаю ее в землю, встаю.

— Все, Катя, пойдем, — говорю.

Она оглядывается. Взгляд такой… ясный, совершенно осмысленный. Я протягиваю руку, уверенный, что она согласится.

— Иди без меня, — отвечает Катя с той же нежностью, с которой только что разговаривала с памятником. — Здесь же недалеко, я сама. — И снова отворачивается.

Она даже сейчас выбирает его.

Даже, блядь, сейчас.

Я еще толком не понимаю, что произошло. Чувствую странное ощущение в груди — даже не жжет, а, скорее, неприятно, назойливо щекочет... Машинально растираю грудь кулаком — и наконец ловлю это ощущение: как вода закипает.

Может, нормальный мужик остался бы. Мой отец точно остался бы. А я ухожу.

Ухожу, потому что чувствую: это уже край. Я много всего пережил за эту ночь, я шел до конца, я сделал, что мог. Но этот ее взгляд, этот тон голоса… они переполнили чашу нахрен!

Притаскиваюсь в гостевой дом. Выпиваю из горла чайника всю воду. Странное ощущение — выпил и не почувствовал, будто в мыслях был где-то далеко. Но о чем думал — не помню.

Смотрю на гитару — музыка всегда помогала. Сыграешь пару песен — и отпускает.

Беру несколько аккордов — и такая злость из глубины души поднимается, черная, соленая, не удержать внутри!

Хватаю гитару за гриф и со всей силы обрушиваю ее на стол: на посуду, на хлеб. Бью наотмашь, будто дрова рублю. Щепки летят во все стороны. Бью, пока в руках не остается только гриф. От него на ладонях красные полосы. Отбрасываю гриф в сторону.

Вытираю пот со лба. Оглядываюсь.

Что я вообще здесь делаю? Это больше не мое место.

Бросаю свои вещи в сумку — что под руку попалось — и возвращаюсь к себе.

Захожу в дом. Падаю на диван — и вырубаюсь мгновенно, будто получаю поленом по голове.

Через пару минут прихожу в себя.

То есть кажется, что через пару минут — за окном уже сумерки. Сажусь, меня пошатывает. Состояние такое, будто три ночи пил... И тут я вспоминаю.

Цепляюсь пальцами за край дивана.

Все было по-настоящему. Отец, Катя и вся эта хрень!

Наверное, это как-то хитрый ход мозга, защитная реакция. Он не дал мне сразу осознать, что случилось, — не выбил пробки разом. Но вот теперь, постепенно, до меня доходит.

Я готов был бороться за Катю с ее бывшим, с ней самой — да хоть со всем миром. Но как бороться со своим погибшим отцом? С ее чувствами к нему?

Или отпустить?

Забыть?

А что дальше?..

Взгляд падает за окно — там по тропинке я на руках нес Катю в дом. Помню это ощущение — оно прямо сейчас в мышцах. И тот восторг осознания помню — вот, моя женщина.

Помню, как стоял с ней ночью в озере, под звездами, и едва заметное течение толкало ее ко мне. Я даже не Катю сначала чувствовал, а движение воды, и это уже заводило, от этого сносило крышу. А потом ее мурашки на шее под моими губами… И позже наш поцелуй на ее кухне, от которого до сих пор сердце заходится и жар фантомно разливается по телу. Меня трясло от желания, от радости — от того, что все это чувствую с ней. Я на все был готов ради Кати.

А теперь… что?

Как подумаю, что она чувствовала, что думала в эти моменты, кого представляла… уже не просто вода закипает, а пар из ушей валит.

Катя же здесь… повсюду! И не уйти — потому что она во мне: в крови, в сердце, в легких. Что мне со всем этим делать?!

Иду на пристань. Стою босиком на теплых досках, курю. Смотрю, как огонек сигареты отражается в темной воде — будто звезда.

Не сказать, что я отдаю себе отчет в том, что делаю дальше — просто понимаю, что так мне будет легче. В чем есть — в джинсах и футболке — спускаюсь в воду, ложусь на спину и, не вынимая сигареты изо рта, дрейфую по воде.

Когда сигарета догорает до фильтра, я оглядываюсь. Берег уже далеко. До противоположного — раза в четыре дальше, он уже едва виден вдали — черная щетка верхушек на фоне затухающего заката.

Смотрю на свой дом. Надо бы вернуться. Но как подумаю, что я снова буду вспоминать ее, отца, снова катать эти мысли в голове… разворачиваюсь и плыву в противоположную сторону.