Глава 40. ЯР

— Я нашел тебя, нашел, маленькая, — шепчу, прижимая к себе малявку. — Ты поранилась?

— Я хотела белье снять с балкона. — воет глупенькая. — А оно все тлело. Меня же мама теперь убьет.

Подхватываю ее на руки, и собираюсь выбраться из горящей квартиры, но малая категорично останавливает:

— Подождите, там же еще ребенок!

— Какой еще?

— Соседский.

— Твою мать!

Подхватываю Витюшу, пребывая в некотором шоке от происходящего, и пулей вылетаю из квартиры, накрывая детей одеялом.

Я тогда все приговаривал:

— Простите. Простите меня…

За малым не оставил Витьку себе. Но Вера Петровна строго настрого запретила. Сказала, при живой родне неча с чужим дядькой расти. Говорила, что это во мне чувство вины взыграло, и мол что не виноват я, вот и нечего корить себя. Упаковала пацана, и увезла к родной бабке.

А как же не корить, если это все из-за меня?

Я принял решение пойти по криминальной дорожке, которая привела меня в Ясногорск в командировку.

Я повелся там на Светку и был достаточно беспечным, чтобы не озаботиться контрацепцией.

Я «благородно» решил жениться без любви. И я же выгнал свою супругу, узнав, что ребенок не мой.

И поселил ее в ту квартиру, где она сама умерла, едва не забрав с собой пару невинных жизней, тоже я.

И перед Витюшей виноват.

И перед Лесей.

И перед этой ее Машей.

И перед собственным сыном, которого едва не потерял…

Сын? У меня есть сын.

Возникает непреодолимое желание открыть глаза. Но как-то тяготно. Дремотно слишком.

— Сынооок, — мычу глухо, неторопливо разлепляя глаза.

Только бы мне это все не приснилось.

— Лесяяя…

Перед глазами пресытивший вид на больничную палату:

— Да что б меня, — цежу я, мысленно молясь, чтобы сейчас сюда вошла Олеся.

Хочу поднять руку, чтобы вызвать медсестру, но не могу. Тяжело.

Опускаю взгляд и невольно охаю:

— Ух ты…

Рядом со мной на койке, вернее прямо на моем плече рассыпалась грива шоколадных волос.

С удовольствием и облегчением зарываюсь носом в мягкие локоны:

— Олесенька. Любимая моя.

Подтягиваю ее к себе ближе. Целую сонное личико, пока она пытается проморгаться и понять, что происходит.

Но когда наконец в ее глазах загорается осознание, она вдруг седлает меня верхом и впивается в мои губы настойчивым поцелуем.

Ого. Вот это доброе утро. Никогда еще мое пробуждение в больничке не оказывалось слаще…

Обвиваю ее хрупкую фигурку руками и прижимаю к себе теснее. Хочу ее еще больше. Люблю ее так сильно, что хочется сожрать.

Однако отрезвляющая реальность врывается в мой возбужденный разум.

— Лесь-Лесь, стой, — торможу ее, мягко отстраняя от себя. — Даня в порядке?

— Да, в полном! И Маша! Представляешь? В себя пришла! Ее уже даже родственники забрали домой!

— Это отличные новости, — говорю сдержанно. — А ты?

— Пустяки, — отмахивается беспечно. — Пара ссадин. Меня обработали и разрешили с тобой в палате быть. Я так рада, что ты проснулся, — утыкается носом в мою шею. Льнет, как кошка, сбивая всю серьезность моего настроя.

— Подожди-подожди, малыш, — снова останавливаю.

Напрягается. Отстраняется. В глаза не смотрит.

Слезает с меня, и с койки заодно.

— Я поняла. Простите, Ярослав Сергеевич, — нарочито отстраненно говорит, и кажется хочет выйти из палаты.

Ловлю ее руку, пока не поздно. Притягиваю Лесю к себе, и с трудом приподнимаюсь на локте ей навстречу:

— Ну что ты поняла, маленькая? — осторожно прихватываю ее за шейку. Очерчиваю большим пальцем острый подбородочек. — М?

— Поняла, что перешла черту, когда посмела поцеловать ВАС.

У меня скулы сводит от ее отстраненности. И от того, как мне сейчас хочется ей доказать, насколько я бы хотел продолжить переходить эту черту. Прикрываю глаза и утыкаюсь лбом в ее хмурый:

— Глупенькая. Я просто хочу дать тебе выбор. Теперь, когда вам ничего не угрожает, ты можешь, — слова комом застревают в горле, — уйти…

Чувствую, что она вздрагивает. Открываю глаза и замечаю, как она побледнела:

— А Даня?

— В смысле? — непонимающе отзываюсь.

— Вы позволите его забрать?

— Конечно, — выдавливаю, испытывая физическую боль от того, куда заходит этот разговор. — Я обеспечу вам безопасность, финансовую стабильность. И все что попрошу, это видеться с вами… с ним. Иногда.

— Мгм, — кивает, поднимаясь с кровати. — Хорошо. Я подумаю.

Выходит из палаты.

Сердце разрывается. Неужели она согласится? А почему нет? После всего, что случилось, она должна быть ненормальной, чтобы захотеть остаться и продолжать подвергать себя и нашего сына опасности рядом со мной.

— Ты что наговорил бедной девочке? — вдруг врывается в палату бабуля.

— А что она сказала? — прощупываю почву.

— Ей и говорить не нужно было! — ругается. — Да на ней лица нет! Рыдает, вещи собирает из палаты.

— Значит так тому и быть! — отрезаю я.

— Ярик, — вздыхает бабушка. — Вот смотри: растишь картошку — вырастает картошка. Растишь яблоню — вырастет яблоня. Я вот понять не могу, как так вышло: я ведь никогда вас не растила идиотами?!

— Ба, я понял твою глубокую метафору, — рычу сдержанно. — Но теперь хорошенько подумай: нужен ли я им? Я только все порчу. Пока меня нет рядом, она живет спокойной человеческой жизнью. Как только влезаю я — ее едва трижды не убили из-за меня. Теперь понимаешь?!

— И все одно и то же семейство, — пожимает плечами, будто в этом ее умозаключении содержится какой-то потаенный смысл. — Убить пыталось.

— И как это меняет дело?

— Не хотела я тебе рассказывать, Ярик, — качает головой. — Но раз нет другого способа избавить тебя от сжирающего чувства вины, то придется. Ты сложил себе образ в голове, мол ты единственное зло в ее жизни. А ни о чем больше не забыл?

— Ба, ближе к делу.

— Она с рождения — дочь бандита. Того самого, который и тебя балбеса в это втянул. Потому Олеся всегда была под угрозой.

— Может и была, но ее жизнь никогда не была на грани из-за отца. Только из-за меня.

— А ты уверен?

— Конечно уверен. Толян пропал еще до первого пожара. А все ее злоключения начались с того, что я подселил ей свою гулящую бывшую.

— Видишь ли, мой мальчик, — призадумывается, будто еще решая, стоит ли мне говорить то, что задумала: — я же тогда с нервным гастритом не просто так слегла. Помнишь, аккурат, когда пожар был? Я его видела.

— Кого?

— Анатолия.

— Где?

— А вот тут-то самое интересное. В Томкиной квартире вместе с твоей благоверной. За несколько дней до пожара, — шокирует меня бабушка. — Они тогда так ругались. Я заволновалась, что это ты опять себе нервы треплешь. Ну и воспользовалась запасным ключом, чтобы войти. Они меня не видели. Продолжали скандалить. В пух и прах. Думала поубивают друг друга. Ну похоже в итоге так и сделали.

— Из-за чего скандалили? — настороженно спрашиваю я.

— Из-за ребенка, мой мальчик. Она угрожала, что расскажет тебе, о том, что Витюша его сын, — сочувственно отвечает Вера Петровна. — Я тогда так перенервничала, решала рассказывать тебе или нет, что аж в больницу слегла. А когда вышла… повезла Светиной матери прах. Ну и ребёнка. И ни стала никому говорить, что это Толик с ней в том пожаре сгорел. Олесина мать и без того запила так, что с такими новостями от горя удавилась бы. Да и девочке надежда была, что отец однажды вернётся…

— Это все правда? — охает Олеся от двери.

Я резко сажусь в кровати и едва не теряюсь в пространстве:

— Олеся!

— Значит мне не послышался его голос из той квартиры? — шепчет шокировано.

— Ты тоже слышала?

— Да, та женщина все говорила, что убьёт всех его детей… — Олеся прикрывает рот ладонью. — Выходит она про меня говорила?

— Вот я о том и говорю, — встревает бабушка. — Что не твоя это Ярослав вина. На твоем месте мог оказаться любой другой. А обрюхатил ее Олесин отец-жеребец. Он ведь ни одной юбки на районе не пропустил. Бедная…

— Ба! — отсекаю. — Оставь нас.

Бабушка понимает, что ее понесло, поэтому молча выходит. Тогда как Олеся так и стоит в шоке у входа.

Отскребаю себя от кровати и неторопливо подхожу к ней. Будто вспугнуть боюсь:

— А ты зачем вернулась, малыш? — почти шепчу. Касаюсь пальцами ее бледной щечки.

— Т-ты сказал, что п-предоставишь мне выбор, — поднимает на меня заплаканные глазки. — А назвал только один вариант — уйти. Я х-хотела спросить, м-может есть второй?

Мой взгляд мечется по ее лицу.

Такая красивая. Как же сильно я ее люблю.

Пожалуй, со мной такое впервые. Я люблю женщину настолько неистово, что готов отпустить, лишь бы она была счастлива.

Но она почему-то не выглядит счастливой освобожденной. Да и если предположить, что бабушка права, и я не единственное зло в жизни этого ангела, то может все же допустима мысль, что мы можем остаться вместе?

— Есть, маленькая, — склоняюсь и трепетно касаюсь ее влажных губ своими: — Если только ты хочешь. Если не боишься. Если все еще любишь меня… останетесь со мной? Клянусь, я своей жизнью буду защищать вас. И вы никогда ни в чем не будете нуждаться.

Такое ощущение, что у меня сейчас последний шанс. Пан или пропал. Поэтому слова так и прут из меня:

— Всего этого больше не повторится. Я тебе обещаю! Спроси у Славки, он ни разу не попал ни в один мой замес. И вам я больше не позволю, — задыхаюсь от сбивчивых фраз. — Хочешь, дом нам новый куплю? Ты там все по своему усмотрению сделаешь. Хочешь вообще уедем куда-нибудь подальше, м? Ну чего ты плачешь, любимая моя?

На последних моих словах ее буквально взрывает истерикой. Она нерешительно семенит ко мне, и утыкается своим мокрым носом в мою обнаженную грудь.

Теряюсь на секунду. И наконец осознаю, что я снова забыл о самом главном:

— Да, моя принцесса, я люблю тебя, — стискиваю ее в объятиях, зарываюсь пальцами в ее волосы, прижимая ее голову к себе.

Приваливаюсь к стенке, потому что так проще устоять на ногах. Целую ее макушку. И позволяю ей просто выплакать все, что накопилось за все мои проступки.

— Ты мне потом все расскажешь, ладно?

Кивает.

— Хочу знать все. Как испугалась, когда узнала, что беременна от мертвеца. Как тяжело было рожать. Как проклинала меня ночами, мгм?

— Я не проклинала, — всхлипывает. — Я мечтала, что ты как обычно придёшь и спасешь меня.

— Значит ты согласна?

— С чем? — непонимающе поднимает на меня глазки.

— Быть моей женой.

Задыхается от неожиданности. Глядит доверительно нежно. И… беззвучно кивает.