24 глава. Святая святых

Я почему-то думала, что Хаджаров живет в доме, обнесенный высоким забором с камерами на каждом углу. Еще со злыми собаками, бегающими по территории. Жилой комплекс, куда привез Амаль, тоже обнесен высоким забором и так же имеются камеры, пропускной пункт, но это все же многоквартирный дом. Тут есть соседи. Глядя на Хаджарова, сложно представить его контактным человеком. Может быть, за него все бытовые вопросы решает Амаль, не зря почти двадцать четыре на семь находится рядом с Аликом.

Машина заезжает в подземную парковку. Хаджаров самостоятельно выходит, но по болезненной гримасе на лице, я понимаю, что каждое движение причиняет ему боль. Отлежался бы в больнице, где был надлежащий уход. Упрямство оказывается сильнее здравого смысла. Я подхожу к Алику к здоровой стороне, в случае чего, подстрахую. Понимаю, что мне вряд ли получится удержать Хаджарова, если тот удумает осесть, но попридержу его голову, чтобы не приложился к бетонному полу.

– Я думала, ты живешь в доме, – наблюдаю за сменой цифр в лифте. Мне не отвечают.

Кроме меня и Алика никого нет, Амаль не последовал за нами. И я гадаю, придет ли он позже или все, больше не будет отсвечиваться сегодня. В голову лезут какие-то пошлые мысли, при этом я четко понимаю, что даже намека не будет в плане секса. Неужели я подсознательно рассчитывала на что-то большее, чем просто побыть рядом с Хаджаровым? Это меня сильно расстраивает, я громко вздыхаю. Алик не смотрит в мою сторону. Он выглядит уставшим, на его лице читается желание отдохнуть, выспаться.

Лифт останавливается на последнем этаже. Мы выходим на площадку. Две квартиры. Хаджаров идет к той, что слева. Вместо привычного замка с ключами, на двери электронный замок. Открывается либо с пароля, либо с отпечатка. Алик прикладывает палец, тихий щелчок, дверь открывается. Я задерживаю дыхание, ощущая какой-то трепет, словно вхожу в храм святых.

– Еды дома нет, поэтому закажи что-нибудь, – на ходу сообщает Хаджаров, идя прямо по коридору куда-то вглубь квартиры, оставив меня в растерянности. Гостеприимным хозяином его сложно назвать.

– Угу, – отвечаю ему в спину, осторожно оглядываясь по сторонам.

Квартира огромная. Слишком огромная для одного человека. Из холла попадаешь в зону кухни-столовой плюс гостиная. Панорамные окна, белые тюли, светлые шторы. Подходить близко не решаюсь, у меня от одной мысли, какая там высота, уже кружится голова. Кухня тоже светлая. Дерево плюс стекло. Стильно, со вкусом и вне времени. В гостиной угловой диван, на стене огромный телевизор. Смотря на все это великолепие, сложно понять, чья рука тут дирижировала дизайном: профессионалом или женская. Я не забываю, что Хаджаров был женат. Жил ли он с Ляйсан здесь – загадка. Нет ни одной детали, намекающей о том, что здесь хоть когда-то обитала женщина.

Заглянув в холодильник и шкафчики, понимаю, что Алик не соврал, когда сказал, что дома еды нет. Нет даже круп, из чего можно что-то приготовить. Ощущение такое, словно сюда приходят поспать. Заказываю в приложении еду и всякую бакалею. Пусть пачка макарон да пельменей у него все же будет. Положив телефон на столешницу кухонного островка, знакомлюсь дальше с квартирой.

Гостевая спальня. Все для удобства. Рядом ванная. Там ничего лишнего не обнаруживаю, а в ящиках нахожу запакованные зубные щетки, пасты, мыло. Атмосфера отеля. Даже халаты и полотенца белые и аккуратно сложены. Очень чисто. Полное отсутствие пыли в углах. Похоже, домработница приходит по определенным дням, начищает до блеска квартиру и уходит. Сомневаюсь, что Хаджаров имеет понятие, как убирать квартиру.

Рядом кабинет. Тоже в светлых тонах, но чувствуется мужская энергетика. Кажется, здесь Хаджаров время от времени бывает. Пепельница есть. Чистая, правда. На столе нет ни бумаг, ни папок. Закрытый ноутбук. Порядок, услада перфекциониста. Я улыбаюсь, прикусываю губу. Поразительно, как привычки другого человека, становятся тебе важными. Отгоняю от себя мысли о чувствах. Тема опасная и ненужная.

– Я заказала… – толкаю приоткрытую дверь в спальню, Хаджаров стоит ко мне спиной в одних брюках. У него действительно широкая повязка, пропитанная кровью. И не понятно, где кровит. Ему бы в больницу, а не дома сидеть.

Он оборачивается, хмурится и медленно идет ко мне навстречу. От его грозного взгляда мне становится не по себе, отшагиваю назад. Оказываюсь за порогом, перед носом захлопывают дверь. Делаю глубокий вдох, медленно выдыхаю. Мне бы уйти в гостиную и ждать Алика там, но тогда какой смысл мне вообще находиться рядом с ним, если не помогаю. Набираюсь храбрости, вновь открываю дверь. Хаджаров опять стоит спиной ко мне, но не оборачивается, лишь напрягается.

– Давай помогу.

– Не нужно.

– Я хочу тебе помочь.

Кладу руку ему на плечо и поворачиваю к себе. Алик стискивает зубы и сверлит меня сердитым взглядом. Я игнорирую его гнев, разглядываю повязку, на остальное стараюсь не пялиться, хоть и сложно.

– Почему ты не остался в больнице? У тебя рана кровоточит. Нужно заменить повязку, – оглядываюсь по сторонам, вижу на кровати аптечку. Содержимое на все случаи жизни.

Беру Алика за руку, усаживаю его, слегка нажимаю на плечо, чтобы он откинулся. Избегаю смотреть в глаза, пользуюсь его временной покладистостью. Снимаю бинты, прикусываю щеку изнутри, когда остается лишь красная марля. Беру за кончик и приподнимаю ее. Зрелище не для слабонервных. Рана свежая, хоть и зашитая, но вид у нее омерзительный и вызывает приступ тошноты. Я как-то справляюсь, хоть руки дрожат.

– В аптечке есть послеоперационная повязка широкая. Налепи ее аккуратно, а потом обмотай меня широким бинтом для надежности. Еще укол нужно обезболивающий сделать, – голос Алика спокоен. Кажется, ему не привыкать быть раненным. Я поднимаю глаза на него. Его лицо расслаблено, взгляд слишком глубокий и направлен на меня. Сердце непривычно екает, трепыхается в груди.

– Уколы умеешь делать?

– Нет, – честно признаюсь, смущаюсь. – Я такая бесполезная, – облизываю губы, Хаджаров шумно выдыхает.

– Ничего страшного. Все необходимое в аптечке.

Почему-то внезапно становлюсь робкой и неуверенной в себе. Не сразу нахожу нужную повязку, пальцы подрагивают. Когда начинаю приклеивать, возникает легкое покалывание в подушечках. С бинтом тоже справляюсь как абитуриентка медицинского, поступившая по требованию родителей. Остался укол. Я с сомнением смотрю на помалкивающего Хаджарова. Он осторожно садится. Сам берет шприц, ампулу и квадратик марли, смочив его. Все настолько отточено, что закрадывается мысль о частоте таких действий. Алик – наркодилер, он точно умеет обращаться со шприцами и ампулами. Ему не в новинку.

– Ты руку будешь колоть? – осторожно спрашиваю, наблюдая, как из шприца изгоняют воздух. Пустая ампула возвращается в аптечку.

Алик встает и начинает расстегивать ремень на брюках. Мои глаза округляются, поднимаю их выше пояса Хаджарова, застреваю на уровне груди, споткнувшись об татуировки. Вновь опускаю глаза. Резинка боксеров примагничивает взгляд.

– Если тебя смущает мой голый зад, можешь выйти из комнаты, – слышу насмешливый голос.

Не ухожу, лишь отворачиваюсь, выбитая из колеи спокойствия происходящим. Смешок за спиной заставляет покраснеть. Глупо себя веду, знаю. Мы с ним занимались сексом, только вот ни разу толком не раздевались. Все как-то впопыхах возле стеночки.

– Все, – Хаджаров похоже вколол в себя дозу обезболивающего.

Я кидаюсь собирать все раскиданное по кровати в аптечку, не нужное откладываю в сторону, чтобы выкинуть. Алик не мешает, просто стоит и наблюдает за мной. Чувствую на своей макушке его взгляд.

– Ты знаешь, почему я тебе разрешил поехать со мной?

– Почему? – моя помощь Хаджарову ни к чему, он и без меня справился бы хорошо.

– Мне интересно, как ты будешь смотреться на моей кровати.

– Что? – удивленно смотрю на Хаджарова, и екает в груди сердце, а по телу прокатывается обжигающая волна. Он так смотрит на меня, что поджимаются пальцы на ногах. Алик мотает головой, будто сбрасывает, накатившее на него странное оцепенение.

– Что ты там заказала из еды? – буднично спрашивает, направляясь в сторону гардеробной, у которой прозрачные дверки. Я прекрасно вижу, как Хаджаров стягивает с себя брюки и не спеша переодевается в спортивные штаны и футболку.

Не успеваю ответить, так как звонят. Скорее всего, это и есть еда. Срываюсь с места, чувствуя, как горят щеки. За дверью оказывается курьер. Расплачиваюсь за покупки, несу пакеты на кухню. Привычная суета успокаивает не вовремя взвинченные нервы. Без понятия, что предпочитает Алик в еде, готовлю пасту с соусом песто. Все необходимое нахожу быстро, закрадывается мысль, что кухня была подготовлена для хозяйки этой квартиры, только вот она видимо не была тут ни разу. Опять думаю о Ляйсан, о том, какие у нее были отношения с Хаджаровым. Ведь, если закрыть глаза на его деятельность, от таких мужчин к другим не уходят, даже не смотрят в другую сторону. Возможно, я чего-то не знаю.

Вздрагиваю, услышав шаги. Босой Хаджаров с растрепанными волосами это какой-то запредельный кайф, неописуемая эстетика. Он мельком смотрит в мою сторону, ложится на диван и включает телевизор. Иллюзия семейной повседневности. У меня внутри все передергивается от восторга. Мысленно себя осаживаю. Предаваться глупостям не время и не место.

Заправляю салат, проверяю готовность курицы и пасты, довольная собой, накрываю стол. Понимаю, что пить сегодня никто не будет, вместо бокалов ставлю стаканы для сока. Пока кручусь между кухней и столовой, поглядываю на Алика. Он смотрит какой-то фильм, но чувство такое, что мыслями далек от сюжета. В какой-то момент мне даже кажется, что он спит с открытыми глазами.

– Кушать подано, – вытираю руки полотенцем, наблюдаю, как Хаджаров встает с дивана и топает к столу. Жду комплиментов, восторга от моей хозяйственности, но меня ждет разочарование. Никто не восхищается.

– Вкусно? – в ожидании заглядываю Алику в рот, когда он начинает есть. Он удивленно на меня смотрит, я бы сказала, непонимающе. Рома всегда меня хвалил, чтобы я не делала.

– Нормально, – обгрызает ножку курицы, облизывает пальцы. – Не привык хвалить. Готовить умеешь, муж с голоду не сдохнет.

Понимаю, что это высшая оценка и на большее рассчитывать нечего. Даже от такого грубого комплимента у меня поднимается настроение. Я улыбаюсь и съедаю все, что себе наложила. Мне комфортно сидеть с Аликом за столом и молчать. Жую и любуюсь им, осознаю, что этот мужчина проник внутрь меня и похож на неизлечимый вирус. Жить буду, но поддерживающая терапия в виде поцелуев, объятий, прикосновений, взглядом очень нужна, без нее никак, умру.

– Это твое личное убежище или… – прикусываю губу, опускаю глаза. Хочу и одновременно не хочу знать правду. Собираю тарелки, Хаджаров, откинувшись на спинку стула, лениво смотрит на меня.

– Не советую тебе привыкать ко мне, Рина.

– Что? – рука зависает в воздухе, когда тянусь к стакану Алика. Вскидываю на него глаза.

– Не привязывайся ко мне, малявка, – улыбается. – Не влюбляйся. Не мечтай. Не думай обо мне. Ни к чему хорошему это тебя не приведет, будешь только страдать и плакать.

– Твоя самоуверенность поражает воображение, – прячу свои неуместные чувства за ироничной улыбкой, но понимаю, что Хаджаров видел в моих глазах все, знает о моих мыслях все, именно поэтому предупредил.

– Я не буду тебя удерживать от желания прыгнуть в пропасть вниз головой. Хочешь быть со мной, валяй, только учти, что нормальных со мной отношений не получится и по итогу, ты останешься с разбитым сердцем и желанием меня прикончить.

– Для человека, который разбивает сердца, ты слишком печешься о моем душевном состоянии. Пугаешь?

– Дура безмозглая, – Алик встает, забирает у меня посуду. – Я пытаюсь тебя оградить от себя, потому что люди рядом со мной, как правило, мучительно страдают.

– Глядя на Лию, по ней скажешь, что она страдалица, – прикусываю губу, поймав прищуренный взгляд Хаджарова. Он ставит посуду в посудомойку. – Или она не входит в круг людей, которые рядом с тобой?

– Ты забавная. Твой брат погиб, работая на меня. Я не раз говорил, что могу быть причастным к его смерти. И у меня есть повод, серьезный повод, чтобы быть его убийцей. Однако, ты упрямо пытается надеть мне нимб на голову, – загрузив всю посуду, включает посудомойку, берет из стеклянного шкафчика бокалы, а из винного холодильника бутылку вина. Возвращается ко мне.

Откровения Алика будоражат. Не верю его словам по поводу Ромы, но ему удается каким-то образом заставить меня сомневаться. Наблюдаю, как наполняет бокалы, собираюсь с духом и тихо спрашиваю:

– Ты знал, кто Рома? – медленно поднимаю глаза, обмирая почему-то от неожиданно возникшего страха.

– Что он мент? – усмехается, делает глоток вина и взбалтывает его. – Знал. И это одна из причин, почему его… – делает из пальцев типа пистолет и изображает выстрел.

Романтический флер, испытываемый пару минут назад, исчезает. Мне становится не по себе. Выдерживаю прямой взгляд Хаджарова, глаз в сторону не отвожу, однако это отнимает много моральных сил.

– Почему ты… откровенен со мной?

– Наверное, потому что я под обезболивающим и под алкоголем,– поднимает бокал и еще делает глоток, я к своему бокалу не притрагиваюсь. – А еще хочется тебя, глупышку, уберечь.

– Ты как братик, – горько иронизирую. – Заботушка.

– Не, на брата я не тяну, иначе бы не трахал тебя, – усмехается, пьет опять вино. – И сейчас хочу тебя, но.… Слишком много «но».