34 глава. Жди меня, и я вернусь

Валяюсь на кровати, бессмысленно листая ленту в одной социальной сети. Это занятие быстро надоедает, думаю над тем, чтобы посмотреть фильм. Сажусь, двигаю к себе ноутбук и открываю поисковик. Ни на что не обращаю внимания, пробегаюсь глазами по новостным заголовкам. Что-то меня цепляет. Внимательно, без спешки, вчитываюсь в текст. В горле появляется ком, который невозможно сглотнуть. Кликаю по ссылке, жду, когда прогрузится сайт, стараюсь не паниковать раньше времени. Как только статья полностью открывается, все внутри меня обрывается, я чувствую, что сердце тоже летит в тартарары.

Трясущимися руками вновь беру мобильный телефон. Пару дней назад я оформила больничный, на работе не появляюсь, в рабочих чатах не отсвечиваюсь. Чтобы они меня не беспокоили, выключила везде звук уведомления. Болела я больше душевно, но для вида пожаловалась на кашель, горло, температуру. Врач отправил сдавать кровь, по анализам выявили дефицит разных витаминов, анемию и что-то еще ужасное, что срочно хотели положить в больницу. Пришлось договариваться на дневной стационар, где мне теперь капают каждый день капельницы, с ним по системе еще принимаю кучу разных таблеток.

Открываю чаты, захожу и едва дышу. Идет активно обсуждение самой громкой новости за последние два дня: Хаджарова арестовали. Обвиняют в обороте и сбыте наркотиков, и в убийстве. Страшно спрашивать, кого он лично убил, что его взяли с поличным. Подробностей никто не знает, только слухи да догадки.

Кого Алик убил? Амаля? Ни за что не поверю, что Алик убил своего верного помощника, друга. Скорей всего его подставили. Может какого-то партнера или конкурента.… Даже гадать не хочется.

И все же звоню Амалю. Долгие гудки наводят ужас. Нервно кусаю губу и сдираю с ногтя кутикулу. С третьей попытки слышу, как отвечают на звонок.

– Алло.

– Амаль… – чуть ли не рыдаю от облегчения в трубку. – Слава богу, ты в порядке, – шмыгаю носом. – А что с Аликом?

Возникает молчание. Оно такое тягучее, гнетущее и самое главное, ничего хорошего не предвещает. Амаль тяжело вздыхает, почему-то не собирается нарушать возникшую паузу.

– Амаль…

– Алик сейчас в реанимации после операции.

– В реанимации? – все в груди холодеет, глазами ищу одежду, которую можно тут же надеть и бежать-бежать к Хаджарову. Я должна быть рядом с ним. Плевать на то, что к нему сейчас не пустят, под дверью посижу.

– В какой больнице?

– Тебе нет нужды приезжать, все равно к нему никого не пускают без разрешения со стороны полиции. В любом случае, Рина, тебе пока остается ждать. Я понимаю, хочется к нему, но потерпи. Постараюсь организовать одну встречу перед судом.

– Суд? – у меня кружится голова от новостей. Прикрываю глаза. – И все же скажи, где он сейчас.

Амаль нехотя называет больницу. Благодарю за информацию, прошу сразу мне сообщить любые изменения, связанные с Хаджаровым. Завершив разговор, тут же звоню в больницу на пост, но меня там грубо посылают, услышав лишь фамилию, о ком я спрашиваю. Сердце от тревоги, беспокойства не на месте. Мечусь по комнате, пытаюсь придумать, как попасть к Алику. В голову приходят разные мысли, основываясь на фильмах. Выбираю самое простое и доступное: переодеться в медсестру, нацепить маску и пройти в больницу. Возможно, никто не остановит и не спросит, кто я, к кому я. А если не повезет.… Ну, значит, так тому и быть.

Еле доживаю до утра. Не сплю. Сна ни в одном глазу. В голову лезут разные мысли, стараюсь ничем их не подпитывать, поэтому не читаю никаких новостей, не болтаю с коллегами-журналистами. Магазин, специализирующий на продажах униформы для разных профессий, нахожу поближе к больнице. Рядом бронирую гостиницу на три ночи. Хочу быть рядом, при первой возможности мчаться к Алику, не застревать в пробках по дороге.

Тратиться ради него его деньгами намного приятнее, чем что-то покупать себе. Не так гадко становится, ведь карточку с огромной суммой денег Алик оставил мне после нашей последней близости. Сумма астрономическая для меня. Можно долгое время жить, ни о чем не думая, но у меня рука не поднималась, чтобы даже хлеба с нее купить.

Покупаю форму: штанишки, халат, закрытые шлепки и белые носки, а так же маску и шапочку. С покупками еду в гостиницу, оставляю вещи, иду мониторить обстановку вокруг больницы. Никаких парней в полицейской форме с автоматами не обнаруживаю, возможно, они внутри. Наблюдаю за прибытием «скорой помощи», отмечаю, как сотрудники действуют. Пару раз заглядываю в приемный покой. Никто меня не спрашивает кто я, а привезенные пациенты ждут приема кто в коридоре, кто в комнате с железными стульями. Под шумок мне удается даже заглянуть в коридор больницы. Не испытываю дальше удачу, ретируюсь. На скамейке в больном сквере подслушиваю разговор пожилых женщин, они как раз обсуждаю вечернее время посещений. Записываю все в блокнот телефона и возвращаюсь в гостиницу. В номере опять начинаю нервничать, раздирать кожу на пальцах и обкусывать ногти. Вроде попасть в больницу несложная задача, вопрос только в том, в каком отделении лежит Хажаров. Еще бы узнать, в какой палате. Наверное, один. В целях безопасности для него и других пациентов, а возле дверей точно стоят дежурные полицейские. Они, скорее всего, меняются.

В поисках подробной информации лезу опять в рабочие чаты. Прочитываю несколько сотен сообщений и, наконец, выясняю, что у Хаджарова ножевое ранение, лежит в хирургическом корпусе, в отдельной палате под присмотром стражей порядка. Впервые радуюсь тому, что работала в пресс-службе.

Переодеваюсь в медицинскую форму, прячу волосы под шапочку, в пакет беру закрытые шлепанцы, в карман халата кладу несколько одноразовых масок. Сердце от страха и авантюры колотится груди, отдаваясь гулом в ушах. У меня точно здравого смысла никакого не осталось, раз сейчас прохожу мимо контрольного поста больничной охраны и уверенно поднимаюсь на третий этаж. По двум парням в форме вычисляю палату Хаджарова. Они не стоят возле двери, а сидят чуть поодаль на стульях, уткнувшись в телефоны. Проходя мимо палаты, кошусь на приоткрытую дверь, замечаю нескольких серьезных мужчин. Самого Алика не вижу.

Нервничаю, не знаю, куда себя деть. Заруливаю в туалет, беру тряпку, на которой написано «для уборки», начинаю протирать подоконники. Так и жду, как кто-то из персонала спросит, что делаю. Никто не спрашивает, даже не смотрят в мою сторону, поглощенные своими делами. Из палаты выходит целая делегация. Все сосредоточены, хмурые. Вместе с ними идет один паренек в форме, а второй, потянувшись, внезапно встает и направляет в туалет. У меня на все про все пару минут. Как только поблизости никого не оказывается, юркаю в палату к Алику, прикрывая дверь так, как она была. Прислушиваюсь, убеждаюсь, что никто не спешит врываться следом за мной, оборачиваюсь.

Бледный, с впалыми щеками, синяками под глазами и вообще с побитым лицом на меня насторожено смотрит Хаджаров. Брови сведены к переносице, во взгляде предостережение. Делаю шаг к его койке. Слезы застилают глаза, мешают смотреть на Алика.

– Алик… – шепчу его имя, стягивая с носа к подбородку маску.

– Рина? – черные брови удивленно вскидываются вверх. Он смотрит на меня недоверчиво, с сомнением. – Как.… Как ты пробралась? – тихо спрашивает, а на губах мелькает еле уловимая улыбка.

– Ради тебя все преодолею.

– Дурная, – бормочет, но я слышу.

Теперь, оказавшись в палате, могу осмотреться. Палата небольшая, о повышенном комфорте тут не слышали. Пугает портативный монитор, много проводов, которые тянутся к Алику. Что-то показывает его сердцебиение, что-то сатурацию. Еще система для капельниц. Мне такую в стационаре ставят. Шмыгаю носом, аккуратно присаживаюсь на край кровати, дрожащей рукой, беру его ладонь и сжимаю. Не выдергивает, и меня эта мелочь радует.

– Что будет теперь? – шепотом спрашиваю, стараясь не привлекать внимания людей за дверью. – Что говорят адвокаты? Это они же были у тебя сейчас?

– Рин, – Хаджаров вздыхает.– Меня посадят. На какой срок, никто не знает, поэтому не тешь себя иллюзиями, что я окажусь на свободе. Как минимум пять лет точно буду в местах лишения свободы.

От ужаса широко распахиваю глаза, свободной рукой прикрываю рот. Как так? Неужели нет возможности избежать наказания? Здравый смысл нудит, что все правильно, что за плохие поступки нужно отвечать, сердце несогласно, готово даже разработать план побега.

– Действительно никакого выхода нет? Неужели ты допустишь, чтобы тебя посадили? Да быть такого не может! – эмоционально возмущаюсь, вызывая у Алика подобие улыбки на бледных губах. – Мне, что прикажешь делать?

– Все, что пожелает душа.

– Но я хочу быть с тобой!

– Рин, – сжимает мои пальцы. – Не цепляйся за меня, я ведь предупреждал, что из-за меня будешь плакать, так и вышло, – отпускает мою руку, дотрагивается до лица, стирая катившиеся слезы по щекам. Я плачу? Даже не заметила, когда начала.

– Я не хочу без тебя! – упрямо повторяю, мотая головой, уворачиваюсь от его прикосновений, которые еще больше разрывают меня на части. – Ты можешь бесконечно меня отталкивать, но я буду с тобой. Говоришь пять лет?

– Минимум.

– Ничего, подожду, – задираю подбородок и с вызовом смотрю в уставшие серые глаза. – Я тебя дождусь.

– До чего ж ты упрямая, – вздыхает, прикрывая глаза.

По его лицу видно, что разговор утомляет. Он выглядит слабым, изможденным. Ему бы спать да отдыхать, только я понимаю, что второго шанса увидеться у меня не будет. Вообще повезло, что Хаджаров лежит в обычной больнице, наверное, везли туда, где свободно и сразу спасут.

– Алик, – двигаюсь ближе, он не открывает глаза, но веки дрогнули. – Я знаю, ты будешь меня уговаривать жить своей жизнью, с кем-то встречаться, строить отношения, даже замуж выйти и детей родить. Но мне это не нужно с кем-то, я хочу с тобой. За время с нашей последней встречи о многом подумала. Ты такой, какой есть, я либо принимаю тебя, либо нет. Я хочу принять, потому что люблю. Мне без тебя физически плохо, а от мысли, что никогда не увидимся, хочется выть. Я не знаю, как тебе доказать серьезность своих чувств…. Если нужно, то выйду хоть завтра за тебя замуж, чтобы ты знал, что я тебя жду.

– Не мели чепухи, – приоткрывает глаза. – Я не хочу тебя держать.

– Но ты же любишь меня, – иронично выгибаю губы, наблюдая, как он недовольно косится на меня, молчит. – Любишь. Было бы плевать, ты не заботился обо мне.

– Не придумывай того, чего нет, – взгляд отводит в сторону, крылья носа трепещут, судя по тому, как неожиданно подскакивает давление, монитор фиксирует, его волнует тема.

– Так что мне делать? – нагибаюсь к Хаджарову. Меня подмывает лечь рядом с ним, но боюсь потревожить его рану, белые повязки на животе вызываю дрожь во всем теле. – От меня все равно не избавишься, если только несчастный случай не устроишь, – мрачно шучу, Алик недовольно вздыхает.

– Делай все, что считаешь нужны. Я буду рад любым твоим успехам, начинаниям, – уголки губ приподнимаются. – Если будут какие-то трудности, обращайся к Амалю.

– Я же могу навещать тебя в тюрьме? – Алик морщится. – Я все равно буду приезжать на длительные свиданки.

– Свидания положены только женатым парам.

– Так это прекрасно! – радуюсь, еще ближе двигаясь к Хаджарову, чтобы легче было трогать его лицо, целовать. – Чем не повод узаконить наши отношения?

– Тебе так хочется быть женой преступника? – иронизирует Алик, поворачивая голову в мою сторону. – Я женюсь на тебе, когда выйду из тюрьмы, при условии, что ты меня, конечно, дождешься. Поэтому на длительные свидания не рассчитывай, а на кратковременные не трать время. Обойдемся письмами. Умеешь их писать?

–Ты сейчас серьезно? – меня душат возмущения, судя по насмешливо взгляду, проверяют, берут на «слабо». – А давай! Я стану главной телеведущей, стану местной звездой, а когда ты выйдешь…

– Выйдешь замуж за такого же успешного чувака.

– Перебьешься. Ты женишься на мне и прекратишь заниматься темными делами. По рукам?

– Я так понимаю, от меня ты не отлипнешь, – прикрывает глаза. Кажется, что отключился, но стоит мне дотронуться пальцами до его щеки, приоткрывает один глаз. – Я не могу требовать от тебя какие-то обещания, Рина, сам тоже ничего обещать не могу. Это сейчас, кажется, что море по колено, что время пролетит незаметно, но это не так. И поэтому лучший выход для тебя – оставить меня в покое, построить карьеру, заняться личной жизнью. Забыть все, что между нами было и что привело тебя ко мне.

– Ты думаешь это так просто сделать? – голос дрожит, хочется ударить Алика, заставить его почувствовать боль от своих же слов. Как он может быть таким твердолобым и бесчувственным. – Я люблю тебя! Люблю! Слышишь? – против воли начинаю орать, но беру себя в руки, поняв, что сейчас засекут и под ручки выпроводят. Считаю до пяти, медленно выдыхаю воздух из легких. Твердо смотрю на Хаджарова, с полной уверенностью заявляю:

– Я тебя дождусь, а потом мы поговорим о нашем дальнейшем будущем.

***

В день, когда проходит суд над Хаджаровым, я провожу дома. Накануне звонил Амаль, тоже просил не приходить. Это просьба Алика. Я, конечно, могла взбунтоваться, но трезво оценила свои силы, поняла, что могу в зале сорваться в громкие рыдания.

Отслеживаю чаты. Коллеги делятся своими мнениями. Большинство считают, что зло должно быть наказуемо, кара достигла Хаджарова, каким бы могущественный и властный он не был. После обеда в чатах начинается какое-то макробесие. Все пишут о том, что Алику дали семь лет. Возмущаются маленьким сроком. Некоторые давай думать, куда его отправят отбывать срок. У меня возникает стойкое ощущение, что люди находятся в аду вокруг чана с кипящей лавой и подкидывают-подкидывают больше дровишек, чтобы еще сильнее лава кипела. Не выдерживаю, перестаю читать сообщения.

Обнимаю себя, смотрю в окно. Семь лет. Это очень много, если так подумать, но если чем-то активно заниматься, эти семь лет пролетят. Будут дни, когда накроет, куда без этого. Сажусь за стол, достаю блокнот. У меня должен быть жизненный план, который нужно воплотить. Расписываю цели, желания.

Стать ведущей вечерних новостей, когда большинство людей сидят перед телевизором. Окончить ВУЗ, журналистику. Алик так и не купил мне диплом, чему сейчас я рада. Погружение в учебу неплохой вариант уйти от реальности. Еще выбрать вторую вышку. Например, факультет иностранных языков. За семь лет хочу побывать как минимум в семи чужих странах. Но главная моя задача, это начать курс с психотерапевтом. У меня есть время проработать свои страхи, обиды, чувство вины.

Звонок в дверь. Испуганно вздрагиваю, гадая, кого могло принести перед сном. Тихонько иду в прихожую, заглядываю в глазок. На лестничной площадке опять темно, перегорела лампочка. Вижу мужской силуэт, у меня дежавю. Сердце сразу начинает сильнее стучать в груди, часто дышу, дрожа от страха. Я понимаю, что сдают нервы, но мне не хватает духу открыть дверь. Еще раз звонок.

– Рина, это Амаль.

Выдыхаю облегченно, осознаю, насколько все внутри было натянуто. Открываю дверь, пропускаю внутрь Амаля. Выглядит он устало, но улыбается мне, а это признак хороших новостей. Амаль просто так не улыбается.

– Чай-кофе? – пытаюсь быть вежливой хозяйкой.

– Ничего не нужно. Мы можем поговорить?

– Да, конечно, – приглашаю на кухню пройти.

Я немного нервничаю, так как мне совершенно не понятно, о чем мы будем разговаривать. Вообще, какие темы у меня могут быть с Амалем без Алика. Несмотря на то, что Хаджаров говорил при трудностях обращаться к его помощнику, я в последнюю очередь к нему обращусь.

– Как ты? – неожиданно интересуется, положив бумажный конверт на стол. Я неопределенно пожимаю плечами. Сложно говорить о своем состоянии. – Ты в курсе новостей?

– Да, я знаю, что ему дали семь лет.

– Мы их оспорим. Обязательно будем добиваться другого срока. Есть еще вариант, что его досрочно отпустят за хорошее поведением, – Амаль усмехается, я тоже.

Некоторое время молчим. Тут он двигает в мою сторону конверт. Вопросительно на него смотрю, понимая, что мне нужно ознакомиться с содержимым. Вытаскиваю бумаги. Их довольно много. Бегло пробегаюсь по первым пяти, вскидываю на Амаля удивленный взгляд, вновь читаю. Странное чувство возникает в груди от чтения бумаг. Это доверенность на использование всех активов Хаджарова, так же его сбережений, недвижимости. Мне разрешают делать с ними все, что вздумаю.

– Что? Зачем он это делает? – возвращаюсь Амалю документы, словно он мне гадюку в руки дал. – Я ничего из этого не возьму.

– Это желание Алика.

– Да мне плевать, что он там желает, я не хочу ничего от него брать. Пусть ведет себя примерно и побыстрее выходит на свободу! – скрещиваю руки на груди и воинственно смотрю на мужчину. Он усмехается, все складывает обратно в конверт и оставляет его на столе.

– Думаю, если ты его дождешься…

– Почему «если»? – перебиваю, сердито фыркаю. – Я дождусь его. Пять-семь лет, сколько потребуется, столько и буду ждать.

– И не спросишь ни о чем? – вкрадчиво спрашивает Амаль, пытливо смотря мне в глаза. Прикусываю язык.

Конечно, многое хочу знать. И про Рому. И про Ляйсен. И про Жеку. И про Малика.… Это его убил Алик, об этом писали в чатах. Думаю, если мне расскажут, многое станет понятно, почему с каждым случилось то, что случилось. Только я теперь не хочу ничего знать. Здоровый сон без сновидений намного важнее сейчас, чем ответы на вопросы. Людей все равно не вернуть, а самим нужно жить.

– Не спрошу.

Амаль кивает, достает из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон. Кому-то звонит. Смотрит на меня, прислушивается к гудкам. Кто-то ему отвечает, но он не разговаривает с человеком, которому звонит. Протягивает мне мобильник, встает и выходит из кухни. Ничего не понимаю, прикладываю трубку к уху.

– Привет, – слышу хриплый, уставший голос. Сердце екает, я против воли начинаю плакать. Судорожно вздыхаю. – Ну, что ты сырость разводишь, – журит меня любимый голос.

– Прости, – спешно вытираю ладонью мокрые щеки, будто он может меня видеть. – Как ты?

– У меня все хорошо. Я не могу долго разговаривать, просто хотел услышать твой голос, – раздается невеселый смешок, я почему-то улыбаюсь, словно вижу его кривую улыбку.

– Я очень тебя люблю, – жарко шепчу, напряженно вслушиваясь в дыхание на другом конце провода. – А ты меня? – все перестает существовать в эту секунду.

Я не дышу, сердце не стучит, прикрываю глаза, отсчитывая про себя секунды. Выдыхаю, слизывая языком солоноватые дорожки, возникшие возле губ, услышав тихое:

– Конечно, я тебя тоже люблю.