Глава 32 Даниил

Я рвал веревки на ее запястьях, не чувствуя, как сдираю кожу на собственных пальцах. Развязав узлы, я тут же притянул ее к себе. Ее тело сотрясалось от судорожных, беззвучных рыданий. Она вцепилась в мою рубашку так, словно я был единственным, что удерживало ее от падения в пропасть. И я держал ее. Держал изо всех сил, прижимая к своей бешено колотящейся груди, пытаясь своим теплом выжечь тот лед, которым сковал ее ужас.

— Тише, тише, моя хорошая… я здесь… все кончено… — шептал я, баюкая ее, как маленькую, и целовал ее волосы, висок, лоб, щеки — все, до чего мог дотянуться, пытаясь стереть следы чужих прикосновений.

Где-то за спиной Матвей рычал на Аню, прижимая ее к полу. Я слышал, как она скулит, словно подбитый щенок. Потом в коридоре зашумели, забегали люди — полиция, врачи. Но я не отпускал Марину. Я стал ее щитом. Когда ее осторожно подняли, я поднялся вместе с ней. Когда ее усадили на диван, я сел рядом, не разжимая рук. Я укутал ее в плед, который мне кто-то сунул, и продолжал вжимать ее в себя, пока медик светил ей в глаза фонариком и задавал вопросы, на которые она не могла ответить. Я только качал головой и отвечал за нее, отгоняя всех, кто пытался нарушить наш хрупкий кокон.

Я видел, как выводили Аню. Мятая, размазанная, сломленная. Ее пустой взгляд скользнул по нам, и я инстинктивно заслонил Марину собой еще плотнее. Я не чувствовал ничего. Ни злости, ни жалости. Она для меня перестала существовать.

В больнице, пока ей обрабатывали порезы, я не мог отвести взгляда от темно-фиолетовых следов веревок на ее тонких запястьях. Каждый этот синяк был моим. Моя вина.

Когда Матвей уехал, и мы остались одни в стерильной тишине палаты, я просто сидел на краю ее кровати и держал ее руку. Я боялся говорить. Боялся, что если открою рот, из него вырвется не голос, а вой вины и отчаяния.

Наконец я не выдержал. Глядя на ее изувеченную руку в своей, я прохрипел: — Прости меня.

Она сжала мои пальцы, прошептав, что я не виноват. Но это было не так.

— Я виноват, — я поднял на нее глаза, и вся моя трехдневная агония отразилась в них. — Я виноват в том, что причинил тебе боль еще до нее. Я вел себя как последний придурок. Я должен был тебе верить. Когда я увидел те фотографии, что она разослала... — я заставил себя продолжить, — я ни на секунду не поверил. Ни на секунду, слышишь? Я только понял, что ты в беде. И что я мог тебя потерять из-за своей глупости.

Ее слова о том, что она боялась моей ненависти, ударили под дых.

— Возненавидеть? — я горько усмехнулся. Звук получился треснувшим. — Марина, я эти три дня с ума сходил. Я думал, у меня сердце остановится. За эти три дня я понял, что без тебя... нет ничего. Нет воздуха, нет смысла. Ничего нет. Я тебя люблю!

Я наклонился и очень осторожно, боясь причинить малейшую боль, коснулся губами ее лба.