10. Амаль

Я стягиваю с себя пуховик Усмана, сминаю его в руках и бросаю на консоль в прихожей. Бейсболка падает на пол с глухим стуком. Дрожь во всём теле, но внутри — странная, ледяная пустота. Словно всё, что могло гореть, уже сгорело в аду тех комментариев. Остался только пепел и чёткое понимание: если я сейчас сломаюсь, они выиграют. Все они.

Останавливаюсь у арки в гостиной. Усман стоит у эркерного окна, спиной ко мне. Его плечи неестественно напряжены, почти подняты к ушам. Всё его тело — сжатая пружина. Тишина в квартире густая, звонкая, её режет только моё собственное сердцебиение в ушах.

Раньше в такие моменты я бы заплакала. Стала бы жертвой. Просила прощения ещё до того, как меня обвинят. Но сегодня что-то щёлкнуло. Может, эта ночь дала мне не только память о его прикосновениях, но и какую-то крошечную частицу его наглой самоуверенности. Или просто отчаяние зашло так далеко, что ему уже некуда деваться, кроме как вперёд.

Я делаю шаг в гостиную. Паркет скрипит под ногами.

Он не оборачивается.

— Ты видел? — мой голос звучит тихо, но чётко. Без дрожи. Просто констатация.

Усман медленно поворачивается. Лицо у него не злое. Оно опустошённое. В глазах — не ярость, которую я ожидала, а тяжёлое, взрослое разочарование, от которого мне становится в тысячу раз хуже, чем от крика.

— Видел, — говорит он глухо. Одного слова хватает, чтобы в комнате стало нечем дышать. Он смотрит на меня, будто впервые видит. Ищет в моих глазах ту сестрёнку, которую нянчил и оберегал от всего мира. — Амаль, это правда?

Он не спрашивает «что ты натворила» или «как ты могла». Он спрашивает «правда ли». В этом вопросе — пропасть между нами. Между той, кем он меня считал, и той, кем меня теперь выставили.

Я выдерживаю его взгляд. Не отвожу глаз. Внутри всё обрывается, но я не позволяю этому проступить наружу. Прямо сейчас я решаю, какой будет моя правда. Вся — не его, не их. Моя.

— Со мной никто ничего не делал против моей воли, — говорю я ровно, отчеканивая каждое слово. Это не ложь. Это мой щит. — А всё остальное — моё личное дело, Усман. Не их. И даже не твоё.

Он замирает, словно от удара. Его челюсть сжимается.

— Не моё дело? — он произносит это медленно, с невероятным усилием. — Когда вся наша фамилия в дерьме, это не моё дело? Когда тебе в лицо плюют, то плюют и мне, и отцу, и матери. По Айнур поползут такие же грязные слухи — это не моё дело, Амаль? Ты в своём уме, сестра?

— В своём!

— Они написали правду? — Его голос всё ещё сдержан, но в нём уже бушует буря. Я вижу, как наливаются кровью его глаза.

— Усман… — Брат делает шаг вперёд, и я инстинктивно отступаю назад. Стараюсь не делать этого, но тело предаёт.

— Ты была с ним? Как с мужчиной? Ответь!

— Я была на посвящении первокурсников, да. Там выступал Фара, — говорю я, и это чистая правда. — Он провёл меня через толпу, потому что там начался слэм*. Больше на фото ничего нет. Всё остальное — домыслы и грязь, которую люди придумали, потому что им скучно. Потому что они завидуют.

*Слэм (от англ. slam) на концерте — это форма активного взаимодействия зрителей, выражающаяся в хаотичных толчках, столкновениях и прыжках, часто в ритме музыки. Явление чаще всего встречается на рок- и метал-концертах, а также на рейвах.

Я произношу это с такой ледяной убеждённостью, что сама почти начинаю в это верить. Почти. В глубине живота ноет предательская боль, напоминая о другой правде.

Усман смотрит на меня, и в его взгляде идёт борьба. Желание верить сестре. И ужасающая очевидность того, что общество уже поверило в другую историю.

— А зачем ему тебя провожать? — выдавливает он. — Других проводников не нашлось?

— Не знаю, — пожимаю плечами, делая вид, что это меня тоже удивляет. — Спроси у него. Может, он понял, что я испугалась толпы? Заметил, что мне неловко. Не мне судить. Я не спрашивала, просто приняла помощь. Меня уже ожидало такси. Можешь посмотреть и сам убедиться.

Говорю это и понимаю, что закапала себя. Стоит посмотреть историю моих поездок, и моя ложь всплывёт на поверхность. Отмена такси и заказ нового только в пять утра. Если только он не купится на мою уверенность.

Он молчит мучительно долго. Его взгляд блуждает по моему лицу, ищет трещину, панику, ложь. В его глазах я читаю не только злость. Читаю страх. Страх перед отцом. Ведь это он оставил меня одну. Это он уехал с Викой, а я воспользовалась моментом. Его вина — мой единственный рычаг.

— Ты утверждаешь, что между тобой и этим рэпером ничего не было? Ты чиста, Амаль? — снова спрашивает он, но уже без прежней ярости. С надеждой. Ему нужно, чтобы сплетни были ложью.

Медленно подхожу к окну, к ночному городу за стеклом. Вытягиваю руку и указываю пальцем в темноту, туда, где яркой неоновой вывеской светится частная клиника. Мы туда ходим. Владелец — выходец из нашей республики. Большинство врачей тоже.

— Пойдём, — говорю я тихо, — Там есть врач-гинеколог. Клиника работает до восьми вечера. Я пройду осмотр. При тебе.

Я смотрю на него, давая словам осесть. Вижу, как в его взгляде вспыхивает сначала шок, затем смущение, а потом — расчёт. Это дикая, отчаянная ставка с моей стороны. Но она работает. Он не пойдёт. Потому что если даже слухи — ложь, одно только посещение такой клиники с сестрой навсегда испачкает репутацию семьи в наших кругах. И главное — ему самому невыносимо думать, что это может быть правдой. Ему проще поверить в мою версию.

— Допустим. Зачем тогда было сбегать? — выдавливает он, но натиск уже спал. Это уже не обвинение, а выяснение обстоятельств. — На эту вечеринку?

Я опускаю глаза, играя в раскаяние. Не слишком искренне, но достаточно.

— Это же посвящение в первокурсники. Я первокурсница. И я хотела послушать Фару. Просто послушать. Ты же сам меня на него подсадил, Усманчик, — поднимаю на него взгляд, в котором теперь детская обида. — Мы же постоянно слушаем его треки в машине. Наша с тобой связь. Появилась возможность увидеть и послушать живьём... Я сбежала. Да. Обманула тебя. Воспользовалась твоим доверием. Виновата. Но только в этом.

Он отводит взгляд, проводя рукой по лицу. Чувствую, как напряжение в комнате немного спадает. Он ведётся. Ему удобно поверить, что это просто глупость сестрёнки, а не то, о чём кричат в пабликах.

— А живот, Амаль? Плечи? — он кивает в мою сторону, и в его голосе снова звучит укор, но уже скорее старшего брата, чем судьи. — Ты на фото с голым пупком! Ты же знаешь, что это аурат. Ты мои колени видела? Я твои видел? Видел твой пупок? Даже матери показывать нельзя. А ты на весь интернет...

Вот здесь я не выдерживаю. Ледышка внутри тает, и наружу прорывается острая, едкая обида.

— А ты не видел пупок Вики? — выстреливаю я, и глаза у него округляются. — Только в лицо ей смотришь? Где ты был всю прошлую ночь, Усман? А? Что вы делали на даче? Всю ночь чаи гоняли?

Он замирает, словно парализованный. Щёки под смуглой кожей заливает тёмный румянец. Он не ожидал контратаки. Он думал, я буду только оправдываться.

— Это не твоё дело! — хрипит он, но это слабая, глухая защита.

— Вот и моё — не твоё! — парирую, чувствуя, как отчаяние придаёт мне сил. — Да, виновата! Надела короткий топ. Сбежала на концерт. Увидела своего кумира в десяти метрах. А дальше — только фотография, где он меня защищает от толпы. Всё. Всё остальное — необоснованные сплетни! И ты поверил им, а не мне!

— Я твой старший брат! — Рявкает. — Все твои дела — мои!

Я делаю шаг к нему, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони до боли.

— И что теперь? Убить меня за пупок собираешься? Высечь? Ну так давай! — голос срывается на шёпот, полный горькой горечи. — Бей! Докажи, что ты настоящий мужчина, который может поднять руку на сестру!

Я подставляюсь и вызывающе смотрю ему прямо в глаза. Всё внутри обрывается. Но я знаю его. Знаю, что он этого не сделает. Никогда.

Он отшатывается, будто я подставляю ему не себя, а раскалённое железо. В его глазах — паника, стыд и растерянность. Он опускает взгляд, бормочет что-то невнятное. Его поза «грозного главы семьи» рассыпается в прах.

В этот момент вибрация в его кармане становится настойчивее, перерастая в приглушённый, но чёткий звонок. Он вздрагивает, словно его ударили током. Медленно, тяжело достаёт телефон. Смотрит на экран. Краткая судорога пробегает по его лицу, стирая остатки нашей детской ссоры, возвращая в комнату леденящий ужас реальности.

— Отец, — тихо говорит он, и его голос звучит чужим. Он подносит трубку к уху, его взгляд пригвождает меня к месту. — Ваалейкум ассалам, отец. Да. Она здесь.

Он молча слушает, глаза бегают по моему лицу, будто продолжая сверять мои реакции с моими же словами.