11. Амаль

— Всё в порядке, — говорит Усман ровным, почти бесстрастным голосом. — Амаль дома. Она была в магазине. Устала, отдыхает. Да, я сам видел. Нет, ничего такого. Всё спокойно.

Усман гладко стелет. Уверенно лжёт. Для отца я — послушная дочь, которая сходила в магазин и теперь скромно сидит дома. Никаких концертов, никаких скандалов. Его слова создают параллельную реальность, в которой наша семья по-прежнему чиста, а репутация — безупречна. Он защищает. Но не меня. Он защищает покой отца, фамильную честь и, в конечном счёте, самого себя. Он не может признаться отцу, что не уследил.

— Конечно, — кивает он, и в его тоне появляются нотки почтительного поддакивания. — Я объяснил ей, что так нельзя. Да. Больше не повторится. Телефон всегда включён, да. Передам. Спокойной ночи, отец.

Он не сразу кладёт трубку. Стоит, прижав телефон к уху, будто ловит последние, невысказанные отцовские инструкции. Потом медленно опускает руку. Щёлк. Звонок оборван. Гулкая тишина снова заполняет комнату, но теперь она другого качества — тишина после лжи, липкая и недоверчивая.

Он поднимает на меня взгляд. Никакого облегчения на его лице. Только тяжёлая, усталая ответственность и злость, которую теперь не на кого вылить, кроме как на себя.

— Отец ничего не знает, — сообщает он. — Семья пока в неведении. И это единственная причина, по которой у тебя ещё есть шанс.

— Уже всё удалили. Потому что это неправда. Это травля! — повторяю я, но голос звучит слабо даже в моих ушах. — Это просто сплетни внутри академии. Грязь, которую уже смыли.

— Смыли? — Усман фыркает, и этот звук полон такого презрения, что мне хочется сжаться. — Грязь, Амаль, не смывается! Она въедается! Этого достаточно! Достаточно, чтобы на тебя теперь пальцем показывали твои же «друзья» из академии! Чтобы про тебя шептались в каждом углу, в каждом коридоре! Эти слухи, даже если они не вышли за стены академии, уже отрезали тебя от всех приличных семей в нашем круге! Какой отец, какой брат позволит своей женщине дружить с тобой? Какой жених из уважаемой семьи посмотрит в твою сторону, зная, что о тебе болтают такое? Это позор! Тихий, пока ещё негромкий, но позор! А самое страшное — ты опозорила не только себя. Ты опозорила отца, хотя он об этом ещё не догадывается. Мать. Меня. И Айнур! Пойми, её будущее теперь тоже под вопросом! Кто захочет породниться с семьёй, где растут такие свободолюбивые девушки?

Я пытаюсь держаться, но его аргументы слишком страшны, потому что они правдивы. В нашем мире репутация — это валюта. И мою только что сильно девальвировали.

— Я просто хотела послушать музыку! — вырывается у меня, отчаянная попытка вернуться к простому, невинному объяснению. — Ты сам во всём виноват! Уехал с Викой, оставил меня одну! Я приехала в Москву не чтобы здесь сидеть одна и покрывать тебя, Усман! Я здесь, чтобы получить образование! Моя академия устроила посвящение, и я пошла на него! Всё!

— Какое образование?! — он перебивает меня, и его смех звучит горько и цинично. — Ты учишься здесь для галочки! Твой диплом — это удачный брак! А зачётка — список уважаемых гостей на свадьбе! А здесь ты, чтобы родители были спокойны, что я не один тут болтаюсь, что у меня есть «семья», за которой нужно присматривать! Твой менеджмент в моде — понт для соседей, Амаль! И не более, девочка! Истинная причина твоего пребывания в Москве — быть моей домработницей и не создавать проблем! А ты какую проблему создала?!

Я стою, оглушённая жестокой откровенностью его слов. Это та правда, которую я не хотела признавать, которую все в семье понимали, но никогда не произносили вслух. Я — приложение к его студенческой жизни. Гарант его благонадёжности. И больше ничего.

В комнате повисает тяжёлое молчание. Усман отворачивается, снова уставившись в ночное окно, будто ища в огнях Москвы ответа.

— Ясно…

— Твой Гусейн звонил, — неожиданно глухо говорит он, не оборачиваясь. Меня передёргивает. Гусейн? Почему именно сейчас?

— И? — Я пытаюсь ухватиться за старую роль — правой сестры, но понимаю, что друг может разрушить всю мою ложь вдребезги.

— Он подтвердил твои слова. Взял на себя ответственность. Поклялся своим родом, что ты была с ним и, пока он встречал таксиста, сделали эти фото. А ещё сказал, что если слухи всё-таки выплеснутся наружу, дойдут до Джаримовых и они откажутся от тебя, он готов на тебе жениться.

Воздух застревает у меня в горле. Гусейн? Поклялся ради меня? Соврал Усману? Готов жениться? Он же друг. Почти брат.

— Он не нашей национальности. Он шиит, — тупо произношу я, сама не понимая, зачем говорю эту очевидность, словно она что-то меняет.

— Я знаю, — кивает Усман. Его взгляд холодный и практичный. Взгляд не брата, а стратега, просчитывающего ходы в случае поражения. — Но если твой позор станет публичным и Мансур откажется, то Гусейн — выход. Быстрый. Чтобы замять скандал и хоть как-то сохранить лицо семьи. Ты уедешь к его родителям в Азербайджан.

Я смотрю на него и больше не вижу в нём защитника. Вижу мужчину, который уже думает на несколько шагов вперёд. Для него я превратилась в проблему с двумя вариантами решения: либо тихо забыть и надеяться, что слухи умрут, либо, в случае провала, использовать «план Б» в лице Гусейна. Мой друг, а теперь — запасной аэродром. Пожизненная ссылка в другую страну, в другую семью, из чувства долга, жалости и расчёта.

От одной этой мысли внутри всё обрывается. Ночь с Фарой была моим бунтом. Моей украденной свободой. А теперь эта же свобода грозит обернуться новой, пожизненной клеткой. Просто другой формы.

Я не говорю ничего. Просто поворачиваюсь и иду в свою комнату. Шаг за шагом, будто неся на плечах невидимый, но невыносимый груз. Дверь закрываю за собой не громко, а очень тихо, будто боюсь разбудить спящих демонов. Прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол.

Снаружи доносится приглушённый, деловой голос Усмана — он, наверное, кому-то звонит. Гусейну?

Я сижу на полу в темноте, обхватив колени руками. Теперь я понимаю — обретённую свободу нужно прятать так глубоко, чтобы никто и никогда не нашёл. Глубже, чем когда-либо. Потому что цена за неё оказалась невыносимой. И платить, похоже, придётся не только мне.