12. Амаль

Сон так и не пришёл. Я проваливалась в него периодами, обрывочными и тяжёлыми. То я видела вспышки стробоскопов и ощущала на губах вкус граната, то слышала ледяной голос Усмана, перечисляющего цену моего «позора». Чувствовала ласки Фары и явно ощущала его запах, а затем появлялся мерзкий Мансур, которого сменял Гусейн… Ещё один вынужденный брак… Азербайджан, не дом. Эти образы висели в темноте, как приговор, отложенный до оглашения.

Просыпаюсь от собственного вздрагивания, когда в очередной раз проваливаюсь в пустоту. За окном — серое, бесцветное, низкое небо. На часах около восьми. Тело всё ещё ломит, голова тяжёлая, будто набита кирпичами. Чувствую ту самую опустошённость, когда нет даже сил на страх. Есть только тяжёлая, пугающая реальность.

В страхе тянусь за телефоном, чтобы выключить авиарежим, и замираю при загрузке сети. Уведомлений меньше. Новых сообщений в общих чатах нет. Значит, ночь прошла относительно тихо. Травля не разгорелась с новой силой. Маленькая, ничтожная победа, которая по сути ничего и не меняет.

Пытаюсь заставить себя встать, сделать вид, что день начался. Что нужно готовить завтрак Усману, собираться на пары… Пары. Мысль о том, чтобы пройти по коридорам академии под шёпот и взгляды, заставляет меня снова съёжиться под одеялом. Нет. Я не могу. Сегодня я не могу. Прячусь в постели, как в ракушке, и молча лежу, не смея выбраться из своего укрытия.

И тут раздаётся звонок.

Резкий, пронзительный, непривычный трезвон. Это не мой телефон. И не Усмана.

Это домашний! На него никто и никогда не звонит! Он давно стал частью интерьера, как картина или часы, которые не ходят.

Звонок настойчивый, неумолимый. Кто в такую рань звонит на городской?

Сердце, уже привыкшее за последние сутки колотиться в панике, выдаёт новую порцию адреналина. Это что-то не то. Что-то плохое. Отец? Узнал? Звонит на домашний, потому что мой опять на авиарежиме?

Я выползаю из-под одеяла, накидываю на плечи халат и босиком, крадучись, выхожу в коридор. Звонок не умолкает. В спальне Усмана — тишина. Заглядываю — брата уже нет. А может, он и не ночевал дома. Ему же можно… И его Вике можно. Только мне нельзя.

Подхожу к телефону, смотрю на него, будто на гранату, готовую разорваться в моих руках. Поднимаю непривычно тяжёлую трубку.

— Алло? — мой голос дрожит от сна и напряжения.

— Доброе утро! Это Амаль Хаджаева? — В трубке звучит женский голос. Мягкий, спокойный, с приятными, обволакивающими интонациями. И что самое главное — он без акцента.

— Да, это я, — отвечаю автоматически, сжимая трубку в потной ладони.

— Амаль, здравствуй. Не разбудила тебя? Это Луиза Александровна. Вейде. Твой ректор. На всякий случай напоминаю, — смеётся женщина.

У меня перехватывает дыхание. Земля уходит из-под ног, и я инстинктивно хватаюсь за консоль, чтобы не упасть. Ректор. Лично. В восемь утра. На домашний телефон. Это… Это конец. Официальное уведомление об отчислении.

— Здрав… здравствуйте, — лепечу я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Прости, что беспокою так рано, — её голос по-прежнему мягкий, даже ласковый. — Я хотела дозвониться до тебя первой, пока ты не ушла на занятия.

— Вы звоните, чтобы отчислить меня? — Глухо спрашиваю.

— Амаль! — В её голосе звучит лёгкая, почти родительская забота. — Ты отлично учишься. У тебя один из лучших рейтингов на программе. Ты не нарушала устав, не прогуливала. Скажи, по какой статье устава мы должны отчислять перспективную студентку? За то, что её сфотографировали на официальном мероприятии академии в компании приглашённого артиста?

Я молчу. Мозг отказывается обрабатывать информацию. Такой сценарий я не проигрывала в голове.

— Не прогуливала, — срывается с губ. — Но собираюсь! Я не могу прийти в академию!

— Это совершенно понятно, — говорит Луиза Александровна. — После вчерашнего. Тебе нужно время. Я предлагаю тебя перевести на полную дистанционку, скажем, по состоянию здоровья. На неделю или две. Ты сможешь присутствовать на лекциях онлайн, получать материалы, сдавать задания. А за все очные лекции и семинары мы тебе проставим базовые баллы за посещение.

Я молчу, пытаясь осмыслить. Это не отчисление. Это… отсрочка. Передышка.

— Большое спасибо, Луиза Александровна!

— Я всё понимаю, милая! Амаль, у меня на столе уже лежат личные дела зачинщиков. Самира Мирзалиева обнародовала твои личные данные, Анастасия Кирьянова выложила первое видео, а Никита Потапенко начал травлю, выложив несколько постов, разжигающих межнациональную вражду. Все они будут отчислены.

Я чувствую, как по щекам начинают катиться слёзы. Тихие, без рыданий. От невероятного облегчения. Это не ловушка. Это… защита. Но также приходит и осознание, что Самиру отчислят из-за меня. Да, она поступила жестоко, предала меня, но я знаю, какие у неё родители. Ей придётся несладко. А Настя — это та, которая строит глазки Гусе? Не помню, если честно, её фамилии.

— Луиза Александровна, я… я не знаю, как Вас благодарить. Но Самира… Может, не стоит их отчислять?

— О, милая! — Тон ректора становится жёстче, а голос официальным. Приобретает нотки коварности. — Никогда не давай спуску своим врагам! Они тебя в свою очередь не пожалеют! Поверь мне! И главное, у меня есть возможность не дать этим слухам расползтись дальше стен академии. В СМИ ничего нет и не будет. Мы контролируем ситуацию.

— Спасибо вам, — выдыхаю я, и голос дрожит. — Огромное спасибо! Я даже не представляю, каких трудов вам это стоило!

— Благодарить не стоит, Амаль, — её тон теперь чёткий, деловой. — Я защищаю честь академии. И не более. Мне не нужна репутация заведения, в котором процветает буллинг и разжигание межнациональной и межконфессиональный ненависти. Это вопрос принципа. Мы ведь толерантное учебное заведение.

— Всё равно! Я никогда не забуду Вашей доброты!

— Если вдруг… — говорит она медленно и делает небольшую паузу, в её голосе звучит что-то неуловимо другое. Не материнское, а скорее… стратегическое. — Если ситуация выйдет из-под контроля здесь, и проблемы дойдут до твоей республики, до вашей семьи… Я прошу тебя не стесняться. Позвони мне. Лично. Сейчас я продиктую тебе свой номер. Запиши.

Ошеломлённая, я бросаюсь за своим телефоном и под её диктовку записываю цифры. Личный номер ректора. Это невообразимо.

— Записала.

— У меня хорошие рабочие отношения с главой вашей республики, — продолжает Луиза Вейде ровным тоном. — В случае необходимости я смогу оказать посильную помощь и влияние, чтобы остудить горячие головы. Понятно? Если что-то случится, Амаль, звони мне! Не стесняйся!

— Понятно, — шепчу я, чувствуя, как в груди разливается благодарность. — Спасибо вам, Луиза Александровна! Честное слово, я не знаю, как вас благодарить…

— Знаешь, Амаль, — говорит она тише, в её голосе прорывается первая настоящая, живая эмоция. Не стратегия, а что-то глубоко личное, острое, искреннее. — На эту травлю первой обратила моё внимание моя дочь. Она твоя ровесница. И я как мама девочки на это глаза закрыть не могу. Как женщина, я не могу этого допустить. Женщины должны держаться вместе и поддерживать друг друга. Я не могу представить, что тебя может ожидать дома, и если я в силах хоть немного тебе помочь, я помогу.

— И дочери спасибо передайте, — всхлипываю, не в силах уже сдерживать эмоции. Поистине за каждой тягостью облегчение.

— Передам, милая. И знаешь? — Её голос становится твёрдым, как сталь. — Я бы убила каждого, кто посмел бы написать о моей дочери хотя бы десятую долю той мерзости, что писали о тебе. Каждого.

В этих словах — не просто принцип. Это ярость. Материнская, хищная, абсолютная. И теперь я понимаю. Она защищает не только честь академии. Она защищает каждую девушку. Она защищает свою дочь от мира, в котором возможно такое. И я так завидую её дочери, по-хорошему. Моя бы, наверное, убила меня вместе с остальными, лишь бы соседи ничего дурного не подумали.

И я естественно понимаю, что защищая меня, она создаёт прецедент. Показывает всем, что в её стенах это не пройдёт никогда.

— Береги себя, Амаль, — её голос снова становится ровным, профессиональным. — И ещё, детка, не думай, что все люди такие жестокие, злые и подлые. Это не так. Просто это меньшинство в обществе самое громкое. Не затаивай ненависти, пожалуйста, на тех, кто выплеснул на тебя свою нетерпимость, и не затаивай на тех учеников, которые тебя загнобили, хотя должны были поддерживать и защищать. Хороших людей больше, и у нас, и у вас! А ещё больше тех, кто занят только собой и они о тебе не думают! И помни про мой номер. Всего доброго!

Я не успеваю попрощаться и в тысячный раз поблагодарить ректора за поддержку, как она отключается.

Я медленно устанавливаю телефон на базу. Стою в прихожей, прислонившись лбом к прохладной стене. В голове только гул от услышанного и ложная надежда, что худшее позади.