13. Амаль

Лекция заканчивается, выхожу из конференции и выключаю ноутбук. Впервые за всё это время во рту возникает не просто горечь, а какое-то запредельное желание сладкого. Я наконец-то чувствую голод. Направляюсь на кухню, ставлю чайник, открываю холодильник. Рядом с чуду, которые приготовила мне Джамиля, лежит небольшой контейнер. Пахлава. Её тоже принесла Джамиля со словами, что сладкое лечит душу.

Достаю тару, открываю. Сладкий, пряный запах мёда и орехов обволакивает меня, и на секунду отступает привычный страх. Отламываю маленький, липкий кусочек, кладу в рот. Сладость взрывается на языке, такая простая и такая недостижимая в эти дни. Пью чай, смотрю в окно и чувствую, как внутри, под слоем онемения, шевелится что-то хрупкое. Счастье? Фарах...

Четыре дня.

Четыре бесконечных дня я не выхожу из квартиры. Мир сузился до экрана ноутбука с онлайн-лекциями, где я отключаю камеру и микрофон, и до окна, в котором сменяют друг друга одинаково серые московские рассветы и сумерки. Усман приходит и уходит, бросая на меня тяжёлые, невысказанные взгляды. Мы разговариваем только о быте: что приготовить и что ему постирать, погладить. Всё остальное висит в воздухе недосказанным обвинением и тягостным ожиданием. Пронесёт или нет?

Вчера приходила Джамиля. Она молча обнимала меня, подбадривала и старалась накормить. Её слова были бальзамом для моей растерзанной души. Она же осторожно, как будто боясь обжечься, сообщила новость: мой бьюти-блог, затихший за эти дни, внезапно вырос почти на пять тысяч подписчиков. Но там странные комменты. Многие пишут, что я сама всё подстроила. Либо для пиара, либо чтобы зацепить Фару. Чуть ли женить на себе. Что я хитрая и отчаянная. В академии такие же слухи, лишённые цифрового следа, они расползаются устно, шёпотом в коридорах. Они страшнее — их нельзя удалить, заблокировать, только игнорировать, пока они не рассосутся сами. Или не обрастут новой «правдой».

Когда сладость пахлавы начинает растекаться, вызывая моментальный всплеск дофамина, я слышу звук ключа в замке и затем голоса. Усмана. И… Гусейна.

Ложка звякает о блюдце. Сладость во рту мгновенно превращается в ком горечи. Сердце, только что бившееся ровно, срывается в панический забег.

Они заходят. Они здесь. Оглашение приговора. Моему мнимому покою пришёл конец.

Я застываю. Сердце бьётся глухо и тревожно. Не сейчас. Я не готова…

Оба появляются на кухне. Усман выглядит уставшим, но более-менее спокойным. Гусейн — как всегда, с лёгкой, непринуждённой улыбкой. Но его глаза, тёмные и проницательные, на мгновение цепляются за меня, и в них есть что-то, что делает его улыбку неискренней. В них презрение.

— Салам, малек, — кивает мне брат. — Как ты?

— Салам, Усман! Нормально, — бормочу, уставившись в чашку. — Привет, Гусейн! Вы хотите чай? У меня есть пахлава домашняя и чуду с тыквой.

— Усман, брат, можно я с Амаль наедине поговорю? — Гусейн перебивает меня и поворачивается к моему брату. В его тоне неоспоримая уверенность. Не просьба, а требование. — Дело деликатное. Наше личное.

Усман колеблется секунду, бросая на меня оценивающий взгляд. Он, должно быть, думает о том, что этот человек готов жениться на мне, чтобы спасти лицо нашей семьи, и в его глазах мелькает что-то вроде уважения.

— Ладно. Я у себя. Если что...

Атмосфера моментально становится напряжённой. Я не поднимаю на него глаз. Я знаю, что он здесь не просто так. Это не дружеский визит.

— Ами, — Гусейн садится в кресло напротив меня, его поза расслабленная, но его внимание — абсолютное, словно он читает каждую мою реакцию. — Как ты на самом деле?

— Выживаю, — тихо говорю и наконец смею взглянуть на него. — Спасибо, что... что защитил.

— Да не за что! Мы же друзья. Для друзей что угодно. Тем более для тебя!

В его интонации звучит что-то лишнее. Что-то, отчего по спине пробегает уже привычный холодок.

— Ты же не просто чай попить с пахлавой пришёл, Гусейн? — спрашиваю прямо, я слишком уставшая для светских любезностей.

— Не просто, Ами. Я пришёл кое-что показать, — он медленно достает из кармана телефон, снимает блокировку и протягивает мне.

— Что это? — спрашиваю, кидая мимолётный взгляд на открытую галерею, чувствуя, как тревога сжимает горло.

— Гарантия, — тихо говорит он. Его глаза становятся почти чёрными. В них нет ни дружелюбия, ни даже привычной лёгкой насмешки. В них холод и расчёт. — Гарантия того, что твой «позор», как говорит брат, никогда не выйдет за пределы тех пабликов, которые уже почистили.

Я смотрю на телефон, не понимая.

— Что ты хочешь сказать конкретно, Гусейн? — Ложусь на стол грудью, чтобы быть ближе к нему.

— Я всё видел, Ами. Я следил за тобой. Всю ночь. С самого момента, как ты вышла на танцпол и застыла, как замороженная. И до момента, когда ты уехала оттуда... другой. Бракованной. Смотри.

Опускаю глаза. На первом видео — я. Та самая запись из паблика, где Фара ведёт меня за руку.

— Это ты слил? — тихо шепчу, ужас пробирает меня до самых костей.

— Я. Я же говорил тебе, Ами, не делать глупостей, — произносит он с ядом в голосе и с лицемерной, словно отеческой укоризной. — Я говорил тебе, что там грязь. Я говорил тебе держаться от них подальше. Я тебя предупреждал, Ами!

— Предупреждал. Да…

Он листает. Следующее видео. Камера дрожит, снято из-за угла фойе. Мы с Фарой стоим у гардероба. Слышен обрывок нашего диалога: «...Хочу лечь спать, голова раскалывается» — «Хочешь, я сделаю тебе массаж головы?» Качество отличное. Слышно каждое слово.

Он перелистывает ещё раз. Последнее видео. Улица. Ночь. Я выхожу из здания базы отдыха и направляюсь к такси. Я вся... другая. Волосы растрёпаны, на лице испуг и опустошение.

— Ты правда следил за мной? — спрашиваю я осипшим голосом. В душе тихий, леденящий ужас.

— Я заботился о тебе, Амаль, — его голос становится тихим и вкрадчивым. — У меня есть всё. Весь твой путь. Вся ты. От чистой, испуганной девочки до той, что вышла оттуда на рассвете. И знаешь что?

— М? — Я в состоянии только промычать.

Он наклоняется ко мне через стол, сократив дистанцию до минимума. Я даже чувствую его дыхание. Айкос и мята.

— Это моя страховка. Только моя. Я никому её не покажу. Ни Усману, ни твоему отцу, ни этим ублюдкам из академии. Пока ты... разумна.

— Разумна? — переспрашиваю, чувствуя, как всё тело становится ватным.

— Пока ты понимаешь, кто твой настоящий друг. Кто тебя защитил. Кто готов ради тебя пойти даже на брак с грязной испорченной русским девкой. И кто... — он делает паузу, и в его глазах загорается нечто тёмное, жаждущее, — кто знает тебя теперь лучше всех. Даже лучше, чем он.

Он не называет имени, но мы оба знаем, о ком речь.

Я сижу парализованная, глядя на человека, которого считала другом. И вижу незнакомца. Одержимого, опасного незнакомца, который только что показал мне, что держит мою жизнь на ладони, как бабочку. И эта ладонь может в любой момент сжаться в кулак.

Гусейн резко выпрямляется и откидывается в кресле, играя чёрным телефоном с флагом. Его взгляд скользит по моему лицу, по моей шее, задерживается на том месте, где пять дней назад меня плавили губы Фары. Он смотрит так, будто видит это место сквозь ткань водолазки. Я ёжусь и натягиваю ворот выше.

— Я вот, оказывается, совсем тебя не знала, Гусейн! — Всё, что мне остаётся, это вставить бессмысленную шпильку.

— Разумна, — перебивает меня, растягивая слово с отвратительным удовольствием. — Это значит понимать, что ты теперь бракованный товар. И только я, такой же, как ты, бракованный, готов этот товар принять. За красивое лицо и трофейное тело.

— Ты… — пытаюсь ответить, пытаюсь сохранить свою гордость, но всё тщетно. Язык напоминает слизня, который не шевелится во рту. У меня больше нет даже такой малой власти над своим телом.

Он фыркает, и в этом звуке слышно столько презрения, что я съёживаюсь ещё больше.

— Я видел, как ты вышла от него утром. Вся… помятая и удовлетворённая. Интересно, — он снова наклоняется вперёд, и его голос становится низким, порочным, полным грязного любопытства. — А какую именно голову ты ему там массировала, а, Малёк? Ту, что на плечах? Или другую?

Меня будто ошпаривают кипятком. Щёки вспыхивают, а внутри всё сжимается до боли. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, возразить, но не могу.

— Ты… как ты смеешь, Гусейн! — Вырывается хрип.

— Ой, да ладно тебе, — он отмахивается и усмехается. Гусейн откидывается назад, развалившись в кресле, словно он здесь хозяин. Его глаза горят пламенем. — Я же свой. Твой друг. Я понимаю. Вот что, Ами. Мне интересно. Расскажи мне всё. В подробностях. Как это было? Как ты ему голову лечила? Ручками? У тебя же такие нежные маленькие ручки, может, чем-то другим? Ротиком? Своей узкой щёлочкой? Думаю, всем вместе. Ами, что ему больше зашло? Расскажи!

Я вскакиваю с места. В глазах темнеет от ярости и унижения. Слёзы и спазм не даёт дышать.

— Заткнись! — Шиплю я, сжимая кулаки так, что кажется, ногти сейчас пройдут насквозь. — Убирайся! Сейчас же!

— Тихо-тихо, — он даже не шевелится, только поднимает палец, будто усмиряя непослушного ребёнка. Его спокойствие ужаснее любой злости. — Не кричи, а то Усман услышит. А ему, я думаю, не понравится, что его сестрёнка так разговаривает с человеком, который вашу репутацию в своих руках держит. Ами, я же не требую ничего прям сейчас. Мы с тобой всё повторим. Точь-в-точь. Попозже. Пусть его запах с тебя выветрится. А пока я даю тебе время подумать. Осознать своё новое положение. Чтобы ты потом не забывала, как это — быть благодарной своему спасителю.

Я стою, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить слово. Ужас сковывает всё тело оковами. Это не то что не спасение, это предложение войти в добровольный ад.

— Не мечтай, Гусейн! — Шиплю, как змея. Я смотрю на ножи в подставке и представляю, каково это. Нужно просто выхватить самый острый нож и всадить ему. Как это будет? Он пройдёт мягко, как в мясо, или его тело встретит его с сопротивлением? Для этого нужна сила или достаточно острого металла?

— Амаль, не смеши. Вот тебе выбор, — продолжает он мягко, как будто предлагает варианты меню. — Первый: ты сама, публично и громко, отказываешься от Мансура. Унижаешь его, его семью. Говоришь, что он тебе противен, что он наркоман и урод. Рассказываешь, как он портит девочек. Ту историю с Саидовой. Скандал будет знатный. Джаримовы потеряют лицо. Моему отцу будет легче их вытеснить. А ты… Ты рассоришься со своими навсегда. Отец тебя не простит, конечно. Но у тебя останусь я. Мы поженимся, и ты уедешь в Баку, подальше от всего этого позора. Будешь моей женой. Моей.

Он произносит последние слова с таким сладострастием, что меня трясёт, как при взрыве.

— А второй? — Спрашиваю с дрожью.

— Второй вариант: ты готовишься к свадьбе с Мансуром и обслуживаешь меня. Но я, конечно, всегда могу отправить кое-какие материалы в качестве свадебного подарка. Мансур узнает, на ком женится. И тогда он сам от тебя откажется, причём так, что твоя семья будет унижена вдвойне. Но, думаю, у тебя будет шанс когда-нибудь помириться с родными. В конце концов, тебя просто подставили. Джаримовы всё равно проиграют. А ты, опозоренная и брошенная, снова останешься только с одним выходом. Со мной. Видишь?

Он разводит руками, изображая искреннее сожаление. А я смотрю на него, не веря своим ушам. Он сводит личные счёты через мою разрушенную жизнь?

— Вижу, — покорно произношу, не сводя глаз с ножа. Вижу, что мне надо с ним сделать. Не зря у нас женщины носят кинжалы.

— В любом случае, Амаль, ты станешь моей женой. Просто в первом случае ты сохранишь хотя бы призрачное право выбора. Или иллюзию борьбы. Мне-то всё равно. Мне важен результат. А тебе — цена, которую ты за него заплатишь. Своим достоинством или тем, что от него осталось.

— Я… подумаю, — выдавливаю я. Это не капитуляция. Это отсрочка. Единственное, что я могу сейчас сделать. В этой ситуации может помочь Луиза Александровна? Сомневаюсь…

— Умница, — он кивает, довольный. — Я знал, что ты всё поймёшь. Мы же с тобой теперь одной крови. Грязной. И будем творить грязные вещи. После этого русского ты теперь другая. Теперь с тобой можно всё. До связи, Ами!

Его лицо снова принимает привычное, дружелюбное выражение. Это перевоплощение вгоняет меня в ужас.

Он разворачивается и выходит из кухни. Через мгновение я слышу, как он что-то бодро говорит Усману в прихожей, звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Тихо, они ушли оба.

Тишина, которая наваливается следом, оглушительна. Я медленно опускаюсь на пол, обхватив себя руками. Тело трясёт мелкой, неконтролируемой дрожью.

Теперь у меня не два, а три врага: общественное мнение, давление семьи и Гусейн. И самый страшный тот, что стоял ближе всех, притворяясь другом. И у которого есть доказательства. Доказательства моей единственной, украденной у судьбы ночи свободы.

Из кармана моей толстовки выпадает телефон и тут же брякает уведомление. Нехотя кидаю ленивый взгляд на экран и замираю. Сообщение в директ от верифицированного пользователя с синей галочкой. Фокусирую поплывший взгляд и читаю четыре буквы. Буквы, которые у меня в душе навечно.