16. Амаль

Телефон выскальзывает из влажных пальцев, глухо ударяясь о ковёр. В ушах — гул. Не от звука, а от тишины и пустоты. Без него пусто.

Всё внутри разбито вдребезги. Раздавлено. Собрано и снова разбито. Мансур. Гусейн. Позор. Унижения. Страх. И теперь — он. Его слова, его признания, эта проклятая нежность и вопиющая откровенность, которая прожигает душу насквозь. «Ты дала мне покой, а потом украла его». «Чувствую твой вкус на своих губах. До сих пор».

Он говорит так, будто у нас всё только зарождается. Будто мы всё ещё в том номере, где время остановилось. А я здесь, в своей клетке, и каждое его слово — это и бальзам, и яд. Он предлагает себя как выход. Какой наивный бред! Его «мне можно почти всё» разбивается о каменную стену моего «нельзя».

Хочется кричать. Рыдать. Разбить что-нибудь. И в то же время — свернуться калачиком и исчезнуть, чтобы больше ничего не чувствовать.

Ноги сами несут меня из комнаты. Нужно двигаться. Делать что-то обыденное. Иначе я сойду с ума прямо сейчас. Пора Усману готовить ужин, он просил лилибж.

Останавливаюсь в холле и понимаю, что у меня стены с полами плывут. Узор на обоях пляшет, голова тяжелая и кости ломит. Опираюсь о стену и не торопясь иду к брату.

На кухне горит свет. Усман сидит за ноутбуком, его лицо освещено холодным синим экраном. Он что-то печатает, брови сведены. Деловой…

— Усман, — мой голос звучит хрипло. Брат поднимает на меня взгляд. — Извини. Я… Я не смогу приготовить лилибж. Вообще ничего не могу. Голова раскалывается. Я, наверное, посплю. Ничего? Ты купишь что-нибудь?

Он откидывается на спинку стула, изучающе смотрит на меня. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на моих заплаканных глазах.

— Голова? — переспрашивает он медленно. — Амаль, скажи честно, ты беременна? Поэтому Гуссейн так суетится, да?

— Ошалел?! — вырывается из меня настолько дерзко, что я сама от себя в шоке. — Да как ты смеешь?! Как ты СМЕЕШЬ такое думать, не то что говорить!

Я задыхаюсь от бешенства, однако оно придаёт мне сил, разворачиваюсь на пятках и бросаюсь к себе.

— Ладно, ладно, не мороси, да? — бросает Усман вдогонку. — Отдыхай. Выглядишь неважно. Поужинаю с Викой.

Захлопываю за собой дверь и падаю на кровать, не раздеваясь. Натягиваю одеяло с головой. Темнота не приносит облегчения. Перед глазами моргают лихорадочные лучи, совсем как в том зале на посвящении.

Постепенно физическое изнеможение берёт надо мной верх. Кажется, я заболеваю. Меня охватывает мелкая дрожь. Лихорадит? А главное, кости ломит. Я сворачиваюсь калачиком, пытаясь согреться, но холод пробирает до самых костей.

И тогда приходят сны. Кошмары наяву, в полузабытьи.

Я проваливаюсь в жаркий бред. Кошмары и его ласки переплетаются, пока я не перестаю понимать, где сон, где явь...

И сквозь этот новый, оглушительный виртуальный ад, сквозь ощущение, что земля окончательно уходит из-под ног, я слышу его. Не в ушах. Внутри. Тот самый, уже навеки впаянный в душу мотив...

Мне снится, что я стою посреди огромной, пустой площади в родном городе. На мне — белое свадебное платье, больше похожее на саван, а вокруг ни души. Только горы, молчаливые и суровые. С неба падают лепестки роз, но, касаясь земли, они превращаются в капли крови.

Потом я вижу Фару. Он стоит на гигантской сцене, в луче прожектора, его губы шевелятся, а звука нет. Только беззвучное слово: «Аномалия…». Но толпа у сцены беснуется. В один момент они оборачиваются и все смотрят на меня. Я узнаю лица из академии, родственников, соседей и чертей. Все они беззвучно кричат и тычут в меня пальцами. А затем, как по команде, бросаются в мою сторону.

— Амаль! Эй, Малёк! Малёк! — Голос пробивается сквозь кошмар. Кто-то трясёт меня за плечо. Я с трудом открываю глаза. В темноте комнаты вырисовывается силуэт Усмана. Он сидит на краю кровати.

— Усман…

— Ты орёшь, как ягнёнок резаный, — ворчит он. Его ладонь прижимается ко моему лбу, и я вздрагиваю от неожиданного прикосновения. — Ошалеть. Ты горишь. Раскалённая. Что тебе дать?

Мозг отказывается работать. Я знаю, что есть таблетки. Я их помню. Красные, овальные. Но название ускользает, расплывается.

— Я… я не знаю. — с трудом выдавливаю. Горло болит невыносимо.

— Вот пошла бы в медицинский, знала бы, — вместо заботы летит его упрёк. Голос становится жёстче. — Получила бы настоящее образование. И голова занята была. Там девочки реально учатся, а не приключения ищут и проблемы семьям создают. Они — гордость своих семей. Ладно. Вике позвоню, узнаю.

Он уходит, хлопнув дверью. Я лежу и смотрю в потолок, пытаясь проглотить ком в горле. «Гордость своих семей». Каждый его выпад сейчас попадает точно в цель, в самое больное. Я — не гордость. Я — проблема и позор.

Через некоторое время он возвращается с таблеткой и стаканом воды. Помогает мне приподняться и принять лекарство.

— Спасибо!

— Спи, — коротко бросает Усман и уходит.

Лекарство тащит меня на дно. Я проваливаюсь в крепкий сон, где нет ни боли, ни страха, ни мыслей.

Меня будят. Снова. Свет из окна режет глаза. Усман стоит над кроватью.

— Ну как? — спрашивает он.

Пытаюсь что-то сказать, но получается только хрип. Я киваю. Мне не лучше. Я всё ещё горю, и горло разрывает от боли и сухости.

Он приносит таблетку и воду. Я пью, и впервые за долгое время чувствую желание чего-то конкретного, тёплого и уютного. Домашнего.

— Усман… — мой голос звучит сипло, как у старухи. — Я хочу калмыцкий чай, как дома. С маслом. Можешь приготовить мне? Я расскажу как.

— Я тебе мама что ли? — бросает он и смотрит на меня с раздражением.

Я не отвожу глаз, и в нём что-то меняется. Злость тает, уступая место досаде и… как будто даже стыду. Он отводит взгляд, постукивает пальцами по дверному косяку.

— Ладно. Придумаю что-нибудь. Сгоняю на фудхол, куплю у дагестанцев, — нехотя соглашается он. — Только ты не умри тут одна, да?

На его лице проскальзывает тень беспокойства. Настоящего, братского. Это крошечное проявление заботы, после всех его уколов, согревает сильнее любого чая.

— Спасибо, — едва заметно улыбаюсь и киваю.

На часах почти три. Сколько же я проспала? Почти сутки? Надо полоскание себе приготовить. Мама еще сегодня не звонила. Напишу, что занимаюсь, не хочу расстраивать новостями о болезни.

— Малёк, — врывается в комнату Усман, — слушай, не могу тебе сейчас за чаем сгонять. Гуссейн позвонил, у него там какие-то проблемы с мусорами. Мне надо к нему подъехать. Я же многих знаю. Если что, подключиться надо будет. Всё-таки теперь наша судьба в его руках. Ты одна побудешь? Всё нормально?

«Наша судьба в его руках». От этих слов по спине пробегает холодок, несмотря на жар. Гусейн. Вспоминаю его пальцы, сжимающие телефон с доказательствами. Его голос: «Ты теперь бракованный товар» и чувствую вместе со всеми симптомами тошноту и горечь.

— Всё нормально, — автоматически отвечаю.

Усман кивает и уходит. Я слышу, как хлопает входная дверь. В квартире воцаряется тишина.

Я не знаю, сколько лежу в таком состоянии. Моя голова вот-вот расколется на части. Каждая кость в теле ноет, словно её выкручивают. И сейчас я хочу только одного — домой. Чтоб мама сидела на краю кровати, отпаивала меня калмыцким чаем с маслом и гладила тёплыми пальцами по бровям, успокаивая. Чтобы из открытого окна тянуло не выхлопом и бетоном, а свежим пахнущим травами горным воздухом.

Сознание снова начинает плыть. Голод даёт о себе знать слабостью и лёгкой тошнотой. Но мысли уже не такие острые. Я закрываю глаза, представляя себе чашку горячего, жирного, солоноватого чая. Запах топлёного масла и чабреца. Пышный лакум. Дом. Мама. На секунду становится спокойно.

И я снова проваливаюсь в сон.

Жар накатывает снова. Кажется, температура под сорок. В бреду кошмары переплетаются с обрывками трека.

«Моя Ама Ама Ама Ама, Аномалия моя моя!»

Потом — гул телефона в углу. Сотни уведомлений...

Я просыпаюсь от ощущения, что тону. В комнате совсем темно. Тишина абсолютная. Я лежу, пытаясь сообразить, который час. Тело будто выжатое, разбитое, но жар, кажется, немного спал. В голове — тяжёсть, а в теле слабость.

Тянусь к тумбочке, нащупываю телефон. Дисплей вспыхивает в темноте, слепя меня. Первый час ночи.

Экран в моих руках начинает судорожно мигать. Десятки или даже сотни уведомлений. Пропущенные звонки. Мама, сестра, двоюродные тётки, Джамиля. А в блоге творится что-то невообразимое. Никогда я такого актива не видела…

Сердце замирает, а потом срывается в бешеную пляску. Не может быть. Только не это! Не снова!

Дрожащим пальцем я смахиваю уведомления. Мгновенно открываю свой профиль. И замираю.

Аккаунт взорван. Иконки лайков и комментариев горят красными цифрами — их тысячи. Что произошло?

Последний пост.

Фото Фары с наложенным треком. Его треком. Нашим треком. А под ним — подпись: «Я его аномалия».

Время останавливается. Секунду назад раскалённая кровь превращается в лёд. В голове проносится одна ужасающая мысль: я сделала это в бреду. Собственноручно. В горячке, в невменяемости. Я всё испортила. Сама себя похоронила. Вот к чему сон…

Но тут же, холодной волной, накатывает осознание. Чёткое и безжалостное, как удар ножом. В спину…

Я не поменяла пароль после нашей ссоры.

У Алии всё ещё есть доступ.