21. Амаль

Снова невыносимый жар. Он плавит мой мозг и измывается над моим сознанием. Я вся горю изнутри, и сквозь этот огонь прорываются кошмарные видения. И музыка… Его музыка в моей голове не стихает. Издевательство!

Я чувствую резкий запах. Слишком навязчивый мужской парфюм. Морщусь, не знаю, как от него избавиться, и проваливаюсь обратно в кошмары. Этот же запах, салон машины, печка, дующая в голые ноги. Громкие голоса за дверью колотят в неё, как сумасшедшие. Что-то кричат про золото, обыск, Усмана, статьи о кражах. Страх, ор, их руки. Я в одной футболке, практически обнажённая. Их осуждающие взгляды, мой стыд и холод паркета под босыми ногами. Затем ледяной кафель подъезда. Я пытаюсь кричать, срываю и так больное горло, а затем звук застревает где-то в глубине, вырывается жалким хрипом.

Меня тащат. Моё тело, как мешок с ненужным хламом, холодная улица, странный химический сладковатый запах, небрежный бросок в салон. Унизительный. Темнота, пропитанная этим же чужим запахом, от которого сейчас не могу избавиться. Теснота, безысходность, знакомые голоса. Братья? Не могу понять. Сознание плывёт, всё как в тумане.

И тут настоящий страх. Ощутимый. Не общий, неосязаемый, а за себя, за свою жизнь. Моё ухо простреливает. Я испытываю невыносимую распирающую боль. Чувствую запредельное напряжение в голове. Кажется, барабанная перепонка сейчас лопнет от давления, просто разорвётся. В ухе что-то щёлкает, и я чувствую внутри горячую и липкую жидкость. Чувствую, как она струится в моей голове. Боль достигает пика, она всепоглощающая, а затем полная тишина. Абсолютная. Нереальная.

Я резко открываю глаза.

Перед глазами спинка кресла с буклетами. Я с двух сторон зажата мужчинами. От них и исходит этот навязчивый запах. Это самолёт!

СубханАллах… Это были не кошмары. Это воспоминания! Настоящие!

Память обрушивается на меня, как обвал в горах. Пост Алии. Трек Фары. Комментарии, полные ненависти. Угрозы, проклятия. Бесконечные звонки родителей. Усман, который не вернулся. Голоса в квартире. Запах. Холод. Боль и унижение.

Я медленно поворачиваю голову. Суровые, знакомые профили. Братья. Ахмед и Руслан. За ним Хасан. Значит, не показалось.

Невыносимая боль не отступает, я хочу попросить о помощи. Я пытаюсь сглотнуть и что-то сказать, но горло саднит, будто его натёрли наждачкой. Всё тело ломит, мышцы выкручивает и жар. Еле выносимый жар. Чувствую, как он тлеет где-то глубоко внутри, выжигая из меня последние силы.

Мне даже веки тяжело поднять и посмотреть на экран. Из последних сил чуть поднимаю голову и вчитываюсь в маршрут. Москва-Краснодар. Меня везут домой. Ну вот и всё. Конец.

Я со страхом подношу палец к левому уху. Оно заложено, но не болит. А правое я не чувствую. Справа мёртвая тишина. Я касаюсь ушной раковины. Кожа липкая. Отвожу палец. На подушечке алая кровь.

Паника подкатывает, мне от страха нечем дышать. Я потеряла слух? Чувствую, как во мне что-то надрывается. У меня нет сил бороться, нет сил надеяться. Теперь я ещё и глухая.

К глазам подступают горячие и бесполезные слёзы. Я откидываю голову на подголовник, зажмуриваюсь и читаю про себя заученные суры. Чувствую блаженство и поддержку. Я успокаиваюсь, и мир снова уплывает, погружаясь в чёрную и теперь беззвучную пустоту. Не в сон. В беспамятство. Я убегаю. Хотя бы в сознании. Это всё, что мне доступно.

Меня будят резким толчком в плечо. Я открываю глаза. Вибрации и движения нет. Самолёт приземлился.

— Давай вставай, — говорит Ахмед, его голос доносится до моего левого уха приглушённо, как из-под воды.

Подняться сама не могу. Тело меня не слушается. Меня будто в эпоксидную смолу залили и дали застыть. Мышцы, кости и суставы болят и затекли. И я вообще не могу пошевелиться. Даже пальцы неподвижны. Меня подхватывают под руки. Ахмед с одной стороны, Руслан с другой. У них железная хватка и ноль заботы, но благодаря ей я не стекаю на пол. Они буквально волокут меня по проходу.

Только сейчас я смотрю на себя, опустив глаза. На мне моя домашняя, тонкая футболка для сна. На ногах какие-то синие треники, не мои, слишком широкие и длинные, видимо, мужские. Они вот-вот слетят с меня. Сверху накинута чья-то мужская куртка, пахнущая табаком и противным потом. На босых ногах резиновые тапки адидас, опять же мужские, огромные, они шлёпают при каждом шажке.

Слышу, что с нами прощается стюардесса, меня тащат по трапу, и вот мы в аэропорту. Замечаю зеркало и пугаюсь сама себя.

Бледное, осунувшееся лицо с лихорадочным румянцем на щеках. Растрёпанные, свалявшиеся волосы. Глаза огромные и провалившиеся. И этот жалкий, стрёмный наряд. Я похожа на сумасшедшую.

Меня быстро проводят через терминал. Люди начинают оборачиваются, и братья встают плотным строем, закрывая меня от любопытных взглядов. Теперь я вижу только пол под ногами и их крепкие спины впереди. Слуха практически нет. Он какой-то приглушённый. В основном ощущаю только шипение внутри головы. Словно там сломанный телевизор установили. Голова раскалывается от яркого света, и я прикрываю веки.

Прохладный воздух Краснодара даёт на мгновение глоток свободы и надежды, но меня сразу же подводят к чёрному внедорожнику и усаживают на заднее сиденье. Дверь захлопывается. Едва мы трогаемся, я снова проваливаюсь в беспамятство.

Это не кошмар, а видение. Приятное. Я снова дома, в детстве. Мамины нежные и тёплые руки гладят меня по волосам. На столе тарелка с лакумами, пышащими жаром. На столе армуды горячего чая с чабрецом и мёдом. Запах уюта и безопасности. И звук возвращается! Я слышу мамин ласковый шёпот, тиканье часов в гостиной, пение птиц из открытого окна.

Правое ухо, которое, как мне казалось, оглохло, будто открывается, в нём что-то щёлкает, и явственно чувствую, как спадает давление. У меня скатывается слеза по виску от облегчения.

Резко открываю глаза.

Видение тает. Я в машине. Мы уже не в Краснодаре. За окном мелькают знакомые горы, малоэтажный город, обилие морально устаревших вывесок. Я дома.

Нет сил ни на панику, ни на слёзы. Есть только тяжёлое, гнетущее понимание. Всё плохо. И мне физически невыносимо плохо. Температура, кажется, становится запредельной, в горле першит, голова раскалывается, в ушах отголоски ужасающей боли. Я просто смотрю в окно, безучастная ко всему. В самолёте во мне что-то надломилось.

Машина замедляется, сворачивает. Я узнаю наш район и уже вижу наш двор. Высокий забор из красного кирпича. Массивные кованые ворота, которые медленно разъезжаются перед машиной. Четырёхэтажный особняк, который всегда казался мне не домом, а крепостью. Видимо, теперь станет тюрьмой.

Машина останавливается на территории. Братья вытаскивают меня и ведут к входу под руки. Ноги подкашиваются, но я цепляюсь взглядом за родные ступеньки. Дом. Несмотря ни на что, где-то глубоко внутри шевелится крошечная, детская надежда. Мама меня в обиду не даст. Папа меня, как всегда, пожалеет и простит.

Дверь распахивается. И выходит мама с Айнур. Глаза сестры полны страха и одновременно любопытства. Улыбаюсь ей и чувствую приток сил.

Я вырываюсь из рук братьев, не встречая особого сопротивления, и взмываю по лестнице. Спотыкаюсь в огромных тапках, но уже не обращаю на это внимания. Я еще не обняла маму, но уже представляю её тепло и родной запах.

— Мама… — хриплый шёпот срывается с губ.

Она делает ко мне шаг навстречу. Всматриваюсь в её лицо, там нет злости. Нет стыда или жалости. Скорее холод, а может, усталость. Подлетаю к ней, и её рука, вместо того чтобы прижать меня, резко взлетает и со всей силы бьёт меня по лицу.

Удар оглушает. Я чувствую не боль, а резкое скольжение металла. Её кольцо пронеслось по моей щеке. Я замираю, пошатываюсь. Медленно подношу ладонь к щеке и нащупываю порез и горячую кровь.

Странно. Я не чувствую физической боли. Не чувствую и душевной. Только пустоту. Абсолютную и опустошающую.

Я смотрю на маму. На её красивое лицо. Теперь на нём заметен гнев. На Айнур, которая отпрянула назад. И понимаю. Мама не сделает мне чай. Не погладит по волосам. Не пожарит лакум и не поможет.

Это и есть теперь мой дом.