22. Амаль

Меня будит знакомый с первого вдоха желанный аромат. Калмыцкий чай с молоком, солью и маслом. И что-то сладкое, жареное. Лакумы.

Сознание медленно проясняется, будто осадок опускается куда-то на дно и даёт чистоте и радости вырваться наверх. Тёплое блаженство ещё пытается удержать меня во сне, где нет боли и страха, но любимый запах сильнее.

Я открываю глаза.

Моя комната. Высокие потолки, розовые обои с едва заметным узором, которые я когда-то сама выбирала. Солнечный свет пробивается сквозь плотные шторы. Голова по-прежнему тяжёлая, но сводящий с ума жар ушёл. Вместо него холодный, липкий пот, пропитавший одежду и простыню.

На краю кровати сидит Айнур, поджав ноги. Её большие глаза внимательно смотрят на меня. А подле меня стоит поднос. А на нём дымящаяся пиала с чаем и тарелка с румяными, политыми мёдом лакумами.

Желудок сжимается от жуткого голода. Я не помню, когда ела в последний раз. Не говоря ни слова, я приподнимаюсь на локтях и хватаю лакум. Он обжигает пальцы, но это неважно. Я откусываю. Сладкое, маслянистое тесто тает во рту. Это рай. Я расправлюсь с ним за пару укусов и сразу же хватаю второй.

— Ты в бреду просила лакумы, — счастливо сообщает Айнур, наблюдая за мной. — Я сама пожарила. По бабушкиному рецепту.

Я не могу ответить, мой рот полон. Третий лакум исчезает так же быстро. Только потом я делаю глоток чая. Горячий, солоновато-жирный, он смывает сладость и приносит долгожданное облегчение.

Пока я ем, сознание проясняется окончательно. И с ясностью приходит пустота. Провал. Я не помню, как оказалась в этой комнате. Был ли какой-то разговор с родителями? В голове пусто. Только отрывочные, кошмарные кадры: самолёт, боль и кровь в ухе, лицо матери, её кольцо на моей щеке. Подношу руку к щеке, нащупываю царапину, значит, это действительно было.

Желудок от непривычной еды и после долгого голода начинает ныть. Я отодвигаю тарелку и смотрю на Айнур. На её открытое, детское лицо.

— Прости меня, — говорю я тихо, голос хриплый от болезни и долгого молчания.

— За что? — Айнур непонимающе моргает. Моя сестрёнка, такая чистая, а я её подвела.

— За то, что опозорила не только себя, но и тебя. Испортила тебе жизнь. Репутацию. — Говорю искренне, глядя ей прямо в глаза. Каждое слово даётся тяжело, но я должна это сказать. — Я не хотела, чтобы ты пострадала из-за моих ошибок! Умоляю, прости!

— Ничего такого, — Айнур смотрит на меня, и на её лице появляется непонимание, а потом лёгкая улыбка. Она пожимает плечами. — Я теперь самая популярная девочка в гимназии!

— Что? — Я замираю. Это не та реакция, которую я ждала.

— Все девочки сейчас хотят со мной дружить. Парни добавляют в друзья. Расул наконец-то обратил на меня внимание, — её глаза загораются детским восторгом. — Спросил, не хочу ли выпить с ним кофе. Если это возможно, конечно.

Я смотрю на неё и не могу проглотить чай. Я понимаю. Понимаю прекрасно, какая это «популярность». Её теперь видят не как Айнур Хаджаеву, а как младшую сестру той самой Амаль. Лёгкую. Доступную. Такую же «современную».

— Айнур, — начинаю я осторожно. — Это не популярность. Ты понимаешь, почему он к тебе подошёл?

— Да ладно тебе! — Она смеётся, звонко и беззаботно. — Ты всё не так поняла! Я теперь настоящая звезда! Ведь я твоя сестра. Сестра той, кому Фара посвятил невероятный трек! Я отныне самая крутая девушка в городе!

Она произносит это с таким благоговением, что у меня перехватывает дыхание. Фарах. Его трек. Строчки оживают в голове. Его голос в ней не затихает.

— Айнур…

— После всего этого хейта ночью, — Айнур перебивает меня, — наступило утро, и всё изменилось. Сначала русские девушки тебя поддержали. Потом Фара выложил разгромный пост о твоём похищении. Это во всех СМИ. И всё! Все подхватили. В твою поддержку запустили челлендж #ЯмыАмаль! Его начали девушки из твоей академии, девушки со всей России, а теперь его подхватили абсолютно все популярные девушки Кавказа! Они снимают видео под его трек и поддерживают тебя, защищают! Твою честь отбивают в комментариях! Ты бы видела! На твой блог подписалось столько людей! Все плохие комментарии перекрыты добрыми! Даже наши местные блогерши снимают сторис в твою поддержку! Даже чеченки! Говорят, что взрослая женщина сама решает, с кем ей быть! Девушки из академии снимают видео и рассказывают, какая ты умная и добрая! Твоя устаза и онлайн медресе тебя защищают. Во всех филиалах академии вышли посты в твою защиту! Гнили много, да. Но тех, кто за тебя переживает намного, намного больше! У тебя своя армия, Амаль!

Я слушаю, не веря своим ушам. Во мне борются два чувства: дикое, невероятное облегчение, что я не одна, за меня есть кому заступиться, и леденящий ужас от того, что всё это вынесено на публику. Моя личная драма стала достоянием миллионов. Горячие слёзы бегут по лицу нескончаемыми ручьями.

— Но родители, — медленно произношу я.

— Родители в ярости. Утром приезжали Джаримовы. Я не знаю, чем кончилось. Мама потом рыдала. Папа, — она понижает голос, и её лицо мрачнеет, — папа кричал, что убьёт и тебя, и этого Фару. Кричал минут пятнадцать как сумасшедший. Потом сел и расплакался. Сказал, что сошлёт тебя к дедушке в село. Потом, что отправит в исламский университет в Грозном. Не знаю, что теперь будет. Наверное, ты никогда не выйдешь замуж. И проживёшь всю жизнь в одиночестве.

Невероятно! Я чувствую, как на моём лице расплывается улыбка. Слабая, но самая искренняя за последние дни.

— Идеально, — выдыхаю я. — Наконец-то от меня отстанут. Это лучший исход!

Айнур смотрит на меня, не понимая. Потом грустнеет. Она всё ещё живёт в мире, где «не выйти замуж» — приговор и позор. Глупая. Не понимает. Смотрю на неё и чувствую благодать, надежду и счастье. Неосознанно провожу рукой по своим рёбрам. Счастье где-то есть, даже если не видно. Звучит в голове его голос, и я про себя его благодарю. У меня получилось!

Взгляд Айнур вдруг снова загорается. Она ёрзает на месте.

— Расскажи про него! — просит сестрёнка, и её голос становится шёпотом, полным любопытства и восторга. — Про Фару. Как вы познакомились? Как это было?

Рассказывать? Мне страшно. Эта ночь — моя сокровенная тайна. Но я смотрю на горящие глаза Айнур и понимаю, что всё уже вывернуто наизнанку. Весь мир обсудил то, чего даже не видел. А она, моя сестра, хочет услышать правду от меня. Не сплетню, а правду.

И я начинаю говорить. Тихо, сбивчиво. Про его взгляд на танцполе, который вырвал меня из толпы. Про пьянящую свободу и безумные разряды между нами. Про его руки, которые коснулись меня первыми. Про номер. Про массаж. Про поцелуй, который был не пошлостью, а откровением. Про его неожиданную нежность, про него настоящего, глубокого и мудрого. Что он совсем не такой, как в своих треках. Он такой, как в треке, который написал мне. Айнур слушает, затаив дыхание, и её глаза — два огромных тёмных блюдца, наполненных восторгом.

— А ты его любишь? — выдыхает она наконец, по-детски прямолинейно. Я замираю. Любовь? Это слово кажется сейчас таким огромным, таким неподъёмным. — А он тебя?

— Это не про любовь, Айнур. — Горькая усмешка сама собой вырывается у меня. — Это просто мечта. Красивая история в моменте. И ужасная в своих последствиях. С очень, очень дорогой ценой.

Она хмурится, не понимая. Она ещё слишком мала.

— А где Усман? — вдруг спрашивает она, меняя тему. — Его никто не может найти. Что с ним?

Я возвращаюсь в свой кошмар. Усман. Вспоминаю наши последние разговоры, его обидные слова, но всё же он мой брат. Куда он пропал? И тут в памяти всплывает другое лицо. Гуссейн. Его мерзкие речи, липкий взгляд. Его угрозы.

Приятное тепло от рассказа о Фаре мгновенно испаряется. Возвращается осознание ужаса. Гуссейн с его шантажом. Алия, которая оказалась предательницей. Она всё осознавала, она хотела моей погибели. Змея подлая. И ко мне подступает страшное, ползущее предчувствие, что самое худшее ещё впереди. Что история с «поддержкой» в сети лишь затишье перед настоящей бурей.

Дверь в спальню открывается без стука. На пороге стоит мама. Её лицо строгое, но без утренней ярости. Усталое.

— Айнур, оставь нас, — говорит она тихо, но так, что спорить невозможно.

Айнур нехотя поднимается, бросает на меня взгляд, полный незаданных вопросов, и выскальзывает из комнаты.

Мама закрывает за ней дверь. Стоит секунду, потом подходит к кровати. Её движения вдруг становятся мягкими, почти робкими. Она садится на край, кладёт ладонь мне на лоб.

— Жар спал, — констатирует она, и в её голосе слышится облегчение. — Как ухо? Слышишь?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Её прикосновение, такое привычное, такое родное, после всего случившегося кажется и желанным, и невыносимым.

— Прости меня за пощёчину, — говорит она вдруг, и её голос дрожит. Её пальцы осторожно касаются моей щеки, там, где осталась царапина от кольца. — Я не сдержалась. Я так испугалась за тебя. За всех нас.

Потом она внезапно притягивает меня к себе, обнимает. Я замираю, ошеломлённая. Её запах мой любимый, домашний, с нотками специй и духов окутывает всю меня. Она пахнет детством и счастьем. И я не могу сдержаться. Тихие, надрывные рыдания вырываются из груди. Я плачу, уткнувшись в её плечо, как маленькая, плачу от страха, от боли, от чудовищной усталости и беспомощности.

— Всё, всё, моя девочка, — шепчет она, гладя меня по волосам. — Всё будет хорошо. Мы всё уладим.

И в этот момент, когда я почти готова поверить в её тепло и прощение, она отстраняется. Берёт моё лицо в свои ладони и смотрит мне прямо в глаза. Её взгляд становится напряжённым, полным какой-то болезненной надежды.

— Амаль, доченька, — говорит она очень тихо, почти шёпотом. — Признайся мне. Признайся честно. Он тебя изнасиловал? Ведь так? Ты же не могла сама... сама пойти на это? Скажи мне правду! Расскажи! Признайся! Ты не должна страдать за чужую низость! Какой бы он известный ни был, мы тебя в обиду не дадим. Скажи, что он взял тебя силой, что это было насилие. Скажи!

Я смотрю в её глаза и вижу не гнев. Вижу отчаянную, материнскую попытку переписать историю. Сделать меня жертвой, а не соучастницей. Оправдать меня в её же собственных глазах, в глазах отца, а самое главное, в глазах общества. Стереть мой «позор», превратив его в «преступление против нашей семьи», которое можно будет наказать.

И от этого становится в тысячу раз больнее, чем от её пощёчины.

Она готова уничтожить Фару, пойти на всё, главное, чтобы я оклеветала его. Тогда всё встанет на свои места в её мире. Тогда я снова стану чистой. Несчастной, поломанной, но не грязной. Я вижу её надежду. И знаю, что сейчас разобью её окончательно.