23. Амаль

Я смотрю в мамины глаза. В прекрасные тёмные глаза, в которых сейчас смешались надежда, страх и отчаянная мольба. Она так хочет услышать ложь. Ложь, которая спасёт всё: её представление обо мне, репутацию семьи, мой будущий брак, возможно. Ложь, которая превратит мою сознательную, отчаянную попытку взять контроль над своей жизнью в выдуманную трагедию.

Моя мама выросла в мире, где честь женщины — это валюта, а репутация семьи — неприкосновенный капитал. Она не знает другой жизни. И сейчас она предлагает мне самый простой выход. Решение, как смыть этот позор с нашей семьи. Просто сказать, что он меня заставил. И всё. Волшебные слова, которые превратят грешницу в жертву. Распутница станет несчастной девушкой, над которой надругались.

Мои губы пересохли. Я чувствую, как дрожь пробегает по телу, но это уже не лихорадка, это сопротивление. Я напоминаю себе, что та ночь была моим выбором. Моей свободой. Пусть украденной, пусть мгновенной, пусть приведшей к катастрофе, но моей. И я не дам у меня это забрать. Ни при каких обстоятельствах.

— Нет, мама. — Мой голос звучит тихо, но в нём нет ни страха, ни сомнений. Я вырываюсь из её хватки, которая из ласковой мгновенно стала цепкой. — Фарах меня не насиловал!

Её лицо, мгновение назад казавшееся добрым и отчаянным, искажает спазм брезгливости. Я вижу, как в её глазах гаснет мучительная надежда. Но она тут же загорается снова, упрямым материнским огоньком отрицания. Она не сдаётся. Её глаза, полные боли и ужаса, прямо впиваются в меня.

— Не лги, Амаль! Не лги ради него! Ты вся трясёшься! — Она снова хватает меня за лицо, её пальцы, украшенные кольцами, что вчера меня полоснули, причиняют мне дискомфорт. — Он тебя напоил! Подсыпал что-то в напиток! Такие, как он, постоянно так делают! Ты даже не поняла, что произошло! Ты в шоке, доченька, ты не отдаёшь себе отчёт!

В её голосе не просто лживое утверждение. Не просто попытка мне внушить эту гадость. Это крик её души, её возможность выстроить спасительный мост между её привычным миром и тем кошмаром, в который, по её мнению, я попала. Она готова поверить в самый чудовищный заговор, лишь бы не признать, что её доченька могла захотеть этого сама.

— Я была трезвая, мама! — сопротивляюсь я. Я горда собой. Я не прогибаюсь, и мой голос резкий и уверенный. Я их не боюсь. Я действительно стала другой. Сейчас я это чувствую. — Я выпила немного шампанского, потому что воды не было! Но я помню ВСЁ! Он меня даже не соблазнял. Я первая начала. Я его соблазнила! Представляешь, мама? Знаешь, как он меня называет? Гурией! Да-да! Потому что я его соблазняла! Завлекала! Сама! Сама себя предложила! А подтолкнули меня вы! Ваше сватовство с Джаримовыми! Слово отца, которое для него важнее моего счастья!

— Не говори так! — Она качает головой, её пальцы сильнее сжимают моё лицо. — Это неправда! Ты не могла! Тебе просто страшно признаться! Даже себе! Он же известный, у него связи!

— Мне не страшно! Я горжусь своим поступком! Нисколько не жалею! Нисколько! А его трек только доказывает мои слова! Насильники не посвящают жертвам такие треки!

— Это он специально сделал! — Её голос срывается на крик отчаяния. — Чтобы себя защитить! Чтобы ты, глупая, за него горой встала! Это игра, Амаль! А этот позорный челлендж в интернете?! Все эти дуры под хештегом #ЯмыАмаль?! Это пиар! Чёрный пиар на нашем народе! На мне! На твоём отце! Они хотят показать всему миру, какие мы дикари, как мы угнетаем женщин! Они тебя просто используют! Ты их оружие против своих же! Неужели ты не понимаешь?!

Она трясёт меня, и в её глазах я вижу не только ярость, но и настоящий, животный страх. Страх за свою репутацию, за положение семьи, за то, что скажут соседи. И этот страх для неё важнее моих чувств, моей судьбы, моего счастья. Важнее его жизни.

— Это не так! — Кричу я в ответ, и слёзы, наконец, прорываются наружу, горячие и горькие. — Федя не такой! Он бы никогда не использовал меня так!

— Ты ещё очень юная и не понимаешь ничего! — Хватается мама за голову.

И тогда во мне что-то окончательно ломается. Вся накопленная боль, унижение от её пощёчины, ужас от похищения вырывается наружу в одном отчаянном, жестоком признании.

— Да, я понимаю больше тебя! Я взрослая! Настолько взрослая, что сама решаю, с кем мне спать! Понятно? — Я выкрикиваю это прямо в её побелевшее лицо. — Я взрослая! Я знаю, что такое взрослая любовь! Он меня целовал везде! Ты даже представить не можешь, где! Потому что наши мужчины, наверное, и не догадываются, что женщину можно целовать не только в лоб, но и в лоно! Он показал мне, что такое быть желанной! Показал, что такое страсть и удовольствие! Показал, что такое быть на первом месте для мужчины, а не разменной монетой в сделке! Он относился ко мне, как к драгоценному дару, а не овце!

Мама отскакивает, будто я её ударила. Её губы дрожат.

— Ты больше не моя дочь! Ты испорчена! Он тебя испортил! — шепчет она, и в её шёпоте очередная попытка свалить вину. В её глазах вспыхивает новый ужас, более приземлённый, но оттого не менее страшный. — Мансур… Мансур теперь откажется от тебя! Если ты не признаешься в насилии, он откажется от тебя! Все откажутся от тебя и отвернутся от нас! Тебя даже четвёртой женой не возьмут! А отец… О, Аллах, что отец сделает с тобой? Со мной?

— А ЧТО ОН МНЕ СДЕЛАЕТ?! — Рёв вырывается из самой глубины моей груди. Я вскакиваю с кровати, слабость куда-то исчезает, замещаясь дикой, безумной энергией. Я чувствую такую агрессию, что перед глазами плывёт. — Сошлёт в село? Я этого и хочу! Убьёт, как хотел? Прекрасно! Я уже не живу! Вы убили меня, когда решили мою судьбу без меня! Вы продали меня, как скотину на рынке!

— Ибрагим! — Её крик полон настоящего ужаса. Она видит, что теряет контроль. Что её дочь, всегда послушная, тихая, изменилась и больше не боится. Больше не покорная. — ИБРАГИМ, ИДИ СЮДА!

Шаги в коридоре не просто тяжёлые. Они грозные, как шаги палача. Отец появляется на пороге. Он впечатывает меня в пол своим холодным, неумолимым взглядом. Понимаю, что он готов смести всё на своём пути. Папа делает шаг вперёд ко мне, и даже комната кажется меньше. Его присутствие давит физически.

— Амаль, признай, что это было насилие, — произносит ледяным голосом. Это не просьба, не мольба. Это приказ. — Ради матери. Ради сестры. Ты же сейчас думаешь только о себе. А подумала ли ты о репутации нашей семьи? О тысячах девушек в нашей республике, на которых теперь будут тыкать пальцем и шептаться: «Вот, хочет быть как Амаль Хаджаева, свободной»? Одумайся! Ты стала троянским конём в нашем же доме. И теперь враги нашего уклада, нашего народа используют твоё лицо. Твой голос. Твою испорченность... Ты разменная монета в грязной игре либералов!

— Ещё раз повторяю, это не было насилием, папа! — Стою я на своём, хотя колени подкашиваются. И вдруг у меня всплывает в голове важная деталь. Я даже улыбаюсь от предвкушения силы удара, который я сейчас нанесу. — У меня есть доказательство, что всё было по обоюдному согласию. Я дала его ему. Согласие на секс, папа! Письменное. А ещё подписала NDA. Везде стоит моя подпись с твоей фамилией. Всё по закону! Я подписывала эти документы и думала о тебе, папа!

На секунду в его глазах мелькает неподдельное изумление, которое тут же сменяется яростью. Он не ожидал такого хода. Он в шоке. Отец садится на кровать и хватается за сердце. Прижимаюсь к стене и не реагирую. Он может и притворяться. Выдерживаю эту гнетущую тишину. Не сдаюсь.

— Мне и твоего подтверждения не нужно, — наконец он говорит ледяным тоном. — Я всё равно его обвиню. В изнасиловании и в даче наркотических веществ. У меня свидетели найдутся. А его репутация сыграет нам на руку. Все поверят. Он сам об этом поёт в своих же мерзких песенках.

— Это ничего не доказывает! — Я судорожно пытаюсь вспомнить какие-то строчки из его треков, которые могут ему навредить, но в голове кисель.

— Думаешь, Амаль? Мешаю ей ром с «Молли», ебу в бэд-трипе лалли*. — Цитирует папа один из самых известных треков Фары, не стесняясь употреблять при мне мат, и меня бросает в ледяной пот. — Думаешь, я не знаю, что это значит? Не понимаю их западного мерзкого сленга? Ты забыла, что я пятнадцать лет в ФСКН проработал? Удивительно, как его ещё раньше не посадили.

* «Молли» (англ. Molly) — сленговое название экстази.

Бэд-трип (англ. bad trip — «плохое путешествие») — сленговое выражение, описывающее негативные, потенциально опасные для психики переживания, которые могут возникать во время психоделического опыта.

Лали — ласковое название молодой девушки. (Прим. автора)

Этот цинизм, эта голая, неприкрытая жестокость его слов выбивает из меня последнее спокойствие. Истерический смех подкатывает к горлу. В его мире это единственный выход. Переквалифицировать меня из преступницы в жертву и обвинить невинного.

— Ничего у тебя не получится! Он не такой! Это образ! Просто строчки! Я ничего не скажу против него! Ничего! Наша ночь была сплошным удовольствием! Огнём и безумием!

Я вижу, как багровая краска заливает его лицо. Он теряет контроль. Он привык, что его слово — закон, а не предмет споров.

— Тогда, дочь, — вижу, как папа берёт себя в руки. Контролирует гнев. — Ты тоже сядешь. За кражу семейных драгоценностей. Будете сидеть вместе со своим героем-любовником. Достойная друг друга пара. Можешь себе даже также лицо раскрасить наколками. Мне плевать!

— Сяду с удовольствием! — выплёскиваю я в него всю свою боль, всю ненависть и хохочу, как одержимая. — Лишь бы вас не видеть! Лишь бы не дышать одним воздухом с лицемерами!

Отец больше ничего не говорит. Он резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что дрожат стены. Мама, издавая странные, захлёбывающиеся звуки, похожие не то на рыдания, не то на крик, выбегает вслед за ним. Я её даже не замечала всё это время.

Я остаюсь одна. Дрожь бьёт меня, как при лихорадке. Это уже не болезнь. Это последствия моего взрыва. Я мечусь по комнате, не видя её, спотыкаясь о кровать, о стул. В ушах звон. Всё кончено! Сожжены все мосты. Я вылила на них всю правду, они на меня свою.

И тут дверь распахивается снова. Но шаги уже другие, они чёткие, отточенные.

Поднимаю голову, в комнату входят двое мужчин в синей форме. Полицейские. Их лица, как из гранита. Ни капли сочувствия, только холодное исполнение долга.

— Амаль Ибрагимовна Хаджаева? — Я просто смотрю на них. Киваю. Горло сковали путы. — Вы задержаны по подозрению в совершении преступления, предусмотренного статьёй 158 УК РФ. Кража. Имеете право…

Я не слышу остального. Холодные, безличные пальцы хватают мои запястья. Резкий, металлический щелчок наручников.

Меня не ведут. Тащат. Я почти не чувствую ног. Мельком вижу в коридоре Айнур. Её лицо искажено ужасом, она прижимает кулак ко рту и закусывает его, чтобы не закричать. Вижу спину матери в дверном проёме гостиной, она даже не оборачивается.

Лестница. Холл. Яркий дневной свет. Пытаюсь его запомнить, а вдруг больше не увижу.

Меня заталкивают в Уазик с решёткой. Всё как в чудовищном тумане.

Участок. Холодные стены, выкрашенные масляной краской. Резкий запах хлорки, немытых тел и отчаяния. Длинный, тускло освещённый коридор с железными дверями.

Одна из них с лязгом открывается. Лёгкий, но решительный толчок в спину.

Я внутри.

Глухой, окончательный затвор замка.

Тишина.

Голые, обшарпанные стены. Холодный бетон под ногами. Затхлый запах. Скрипучая кровать.

Я медленно сползаю на пол, прислоняюсь спиной к ледяной стене. Наручники сняли, но их ледяное кольцо будто въелось в кожу, в саму душу.

Я одна.

За решёткой.

И тут я слышу музыку. Его музыку. Она не в моей голове. Она звучит за дверью.

«Я на волне, ты уже на дне,

мы всего год в игре.

Мне восемнадцать,

у меня целый ролс кэша.

Моей суке тридцать.

Заебись, в мозгах нет трэша.

Я обаятельный, у меня отец влиятельный».

Холодный бетон высасывает из меня последнее тепло. Сжавшись калачиком на скрипучей металлической койке, я прижимаю ладони к ушам. Но это не помогает. Его строчки проникают сквозь пальцы, сквозь кости черепа и впиваются прямо в мозг.

«Я ебал здесь шлюху час назад.

В своём роллсе я порвал ей зад.

Буквально час назад

В чёрном роллсе я создал ей ад».

Это не та музыка, что звучала в наушниках, когда я танцевала перед зеркалом. Не те тексты, что казались мне дерзким бунтом против скучного мира. Это реально грязь, которую я раньше почему-то так не воспринимала. Холодная, циничная, мерзкая грязь. И он — голос этой грязи.

В номере он говорил иначе. Спокойно, даже мягко. Иногда шёпотом.

«Берегу своё время,

на всякий сливаю ей в рот семя.

Сотни сук в месяц — не рекорд,

Она берёт у меня в рот, я новый аккорд».

Какой он на самом деле? Который целовал мои ладони и называл их нежными? Или тот, что хвастается, как «сливает семя в рот»?

Голова раскалывается на две части. В одной память о его руках, о его взгляде, полном неподдельного изумления. О словах «Ты дала мне покой». В другой — этот мерзкий, похабный поток слов, который теперь льётся из динамика где-то за дверью. Нарочито громко. Чтобы я слышала. Чтобы я понимала.

И я понимаю. Понимаю слишком хорошо.

Это ловушка. Идеальная. Отец знает, что делает. Он не просто включил рандомный трек. Он выбрал самый грязный, самый отвратительный. Тот, где Фара максимально ярко предстаёт в образе беспринципного и аморального ублюдка. Он хочет, чтобы я сама, своими ушами, услышала «правду». Чтобы тот романтический образ, что сложился у меня за одну ночь, разбился вдребезги о реальность его сценического персонажа.

И это работает.

Я слушаю и слушаю его треки и уже сама себе не верю.

«Это факт, за ночь с двумя целками был акт.

Факт. Факт. Факт.

Внутрь не сливаю, как просила мама.

Только секс, нахуй драму».

Я закрываю уши крепче и мотаю головой. Нет-нет-нет.

«Мешаю ей ром с молли,

Ебу в бэд-трипе свою лалли.

Эта битч орёт, что я груб,

Хули?

Разрываю в месяц сотни сук».

С каждой новой похабной строчкой в груди что-то отмирает. Та хрупкая надежда и уверенность, что он другой. Что за маской циничного рэпера скрывается тонкая душа, жаждущая тишины и веры. Тает моя уверенность, что его нежность была настоящей. Что я была для него не «лалли» и не «битч», а «гурия».

Глупая я, а не гурия. Наивная, глупая девочка.