28. Амаль

Музыка затихает, и шаги с эхом ознаменовывают конец пытке. Я остаюсь совсем одна. В тишине, которая теперь звенит отзвуками его мерзких треков. Я подтягиваю колени к подбородку и обнимаю себя. Тело больше не дрожит. Я уже не чувствую ни температуры, ни лихорадки. Всё внутри заледенело.

Только горячие слёзы напоминают, что во мне осталось хоть какое-то тепло. Я раскачиваюсь на полу и плачу от горького, полного осознания собственной идиотии. Я поверила в его сказку. Поверила, что он прекрасный принц. А принц оказался тем, кем и должен был быть. Продуктом своей вселенной. Где женщины — суки, секс — спорт, а чувства — мусор.

В голове не перестают долбить строчки «ад, зад, семя, время». И меня возмущает даже не смысл, а манера, с которой он это читает. Вот что меня задевает. Действительно задевает. Я сижу в камере, в которую меня заключил собственный отец. Я не знаю, что будет с моей жизнью, но единственное, что я сейчас чувствую — ревность и разочарование.

Лучше бы Айнур не рассказывала мне ничего. Его трек мне и его пост с оглаской дали мне надежду, а теперь я понимаю, что это скорее перфоманс. Неужели они правы?

Дверь внезапно открывается. Поднимаю голову. На пороге стоит отец. Он успокоился, от той домашней ярости не осталось и следа. Он спокойный. Холодный. Чувствует себя победителем. И его синяя форма как нельзя кстати.

— Ну что, дочь? — говорит он тихо. — Услышала своего героя? Убедилась?

Я хочу возразить и только сейчас чувствую невыносимую боль в горле. Мучительно сглатываю слюни и понимаю, что голоса нет. Чтобы что-то выдавить, нужно преодолеть себя.

— Не убедилась, — жалко шепчу, всё равно защищая его. Плевать, что он читает, плевать. Это не имеет никакого значения. Он инструмент. Я это сделала ради себя, а не ради него. И я не позволю ему за это отвечать. — Он не такой. Это просто образ. Он читает о лирическом герое, а не о себе. Это не он.

— Не такой? — отец усмехается. Сухо, беззвучно. — А кто, если не он? Чей голос? Чьи слова? Кто зарабатывает миллиарды, продавая эту грязь твоим сверстникам? Открытая информация — полтора миллиарда только на концертах за эту грязь. Подумать только… Чей он проект? Кто позволил ему проповедовать разврат и вседозволенность? Я выясню. Немыслимо просто. И теперь он наш народ в эту грязь втягивает. А моя дочь — меч в этой мерзкой игре. Но мы его выведем на чистую воду.

Я понимаю, что у отца, помимо задетой чести, ещё и какая-то личная неприязнь. Идейная. Нашёлся моралфаг.

— Ничего бы не было, если ты, отец, не решил отдать меня Джаримовым, — из последних сил отбиваюсь. Я прислоняюсь к ножкам кровати, но чувствую, что сознание меня покидает. Мне становится страшно. Никогда в жизни я не чувствовала себя так плохо, ощущение, что это мои последние мгновения.

Горячие слёзы новым потоком бегут по моим щекам. Осознав, что я могу не выкарабкаться, единственное, что я хочу, чтобы он был здесь, рядом и обнимал меня. Смахиваю бредовое видение, это уже горячка.

— То есть ты решила не только себя на дно утащить, но и весь свой народ за собой прихватить? Захотела, чтобы о тебе все узнали? Какая ты лалли? Ты опухоль! И теперь твоя сестра и остальные девушки думают, что быть лалли круто! Что это и есть свобода… Как ты не можешь понять, что он использовал тебя? Как используют всех. Для пиара, для вдохновения. Отличная кампания для нового хита и не более. Ты для него использованный презерватив. А потом будет новый хит, про другую. У него их сотни. И за что ты тут гниёшь?

Каждое слово отца — удар. Точно рассчитанный, попадающий прямо в цель.

Я прикрываю глаза. И сразу всплывает его лицо, когда он рассказывал о татуировке «فرح». О счастье, которое где-то есть. Это же не было игрой. Или было? Талантливой, тонкой игрой искушённого соблазнителя? Мог ли он так искусно лгать? Глядя мне прямо в глаза? Но зачем?

— Это неправда. Он говорил со мной по-другому, — бормочу я, но и сама слышу неуверенность в своём голосе.

— Конечно, говорил! — отец повышает голос впервые за этот разговор. В нём звучит презрительное раздражение. — Он же артист! Он умеет входить в роль! Очаровывать! Он тебя, наивную провинциальную девочку, увидел и понял, что ты идеальная жертва. Красивая, чистая, из хорошей семьи. Скандал обеспечен. Он тебя не соблазнял, Амаль. Он тебя обрабатывал. Сначала заинтересованным взглядом на концерте, защитой от толпы. Ложь про головную боль. А потом... ну, ты сама всё знаешь.

Я замираю. Откуда он знает? Ужас парализует меня. Отец подходит ближе, садится на корточки передо мной и берёт меня за руку.

— Послушай меня сейчас не как отца, а как опытного сотрудника силовых ведомств с тридцатилетним стажем. Я видел таких, как он. Красивых, обаятельных, но пустых внутри. Для них люди — инструменты, эмоции для декорации. Ты для него была не девушкой. Ты была трофеем. Экзотической галочкой в списке побед. Кавказская целка, которую он взял. Он не думал о тебе. Не думал о твоей разрушенной жизни. Получил каплю удовольствия, выжал максимум и забыл.

Удивительно. Между мной и папой пропала субординация. Еще пару недель назад я представить не могла разговора с ним в таком ключе, а теперь он не стесняется говорить при мне такие слова. Наше обоюдное уважение исчезло, но я смотрю в его глаза и вижу горькую правду. Правду человека, который знает мир. Мой мир и мир Фары. И отец прекрасно знает, что они несовместимы.

Вся моя бравада, всё моё «я взрослая» тает, как снег под горным солнцем. Остаётся только щемящая детская боль. Боль от предательства. Не его предательства. Своего собственного. Предательства самой себя, своих принципов, своей семьи и своей веры в... во что я вообще верила?

— Что ты от меня хочешь? — вырывается у меня почти беззвучным шёпотом. Капитуляция. Полная и безоговорочная.

Отец медленно выдыхает. Поднимается и даёт мне бумагу.

— Чтобы ты призналась, что он тебя обманул и изнасиловал. Что ты была под воздействием. Что ничего не помнишь. И мы защитим тебя. Мы предъявим ему обвинения. Мы вернём тебе честь. А потом ты выйдешь за Мансура. Он, несмотря ни на что, готов тебя принять. Это будет лучшим доказательством твоей невиновности и нашего единства. Скандал утихнет. Вы на время уедете из страны. Жизнь войдёт в свою колею.

Папа предлагает мне сменить одну тюрьму на другую. Я смотрю на решётку на маленьком оконце и на полоску чёрного неба. Там, за тысячи километров, Москва. Мир Фары. Мир, который пожевал меня и выплюнул. Он живёт дальше. У него своя жизнь. Свои «лалли». Свой «Роллс». Свой ад, который он создаёт бесчисленным сукам. И за это я должна его наказать? Серьёзно? Я же не настолько ничтожна.

И они хотят, чтобы я его продала за другой ад? Ад лицемерия, ханжества и вынужденного выбора? Ад брака с человеком, который вызывает только омерзение? Им то это понятный ад, который имеет правила. А не тот хаос, в который я ринулась сломя голову, приняв его за свободу.

Моё сознание становится совсем спутанным, но я беру в руки бумагу и читаю заявление, которое написано мной, и ужасаюсь от подробностей, известных только нам двоим. Как отец это раскопал? Подслушал наш разговор с Айнур? А она в курсе? Это всё? Конец? Какая же я дура! Отец был прав, что ему и не нужны мои показания? От бессилия закрываю глаза, и в темноте, сквозь боль и разочарование, пробивается голос Феди: «Дверь открой, иди за мной, лети со мною над землёй...»

Я смотрю на тюремную дверь и горько усмехаюсь. Как мне её открыть? Никак. Но это не вина Фары. Я испытала с ним миг абсолютной свободы. Именно с ним. С тем, что звучал из колонок. Я всё знала. Я сама этого захотела. Не под каким-либо воздействием и теперь буду платить цену за неё. Я же думала об этом, думала и была готова. И только потом я увидела его другую сторону. И к чему сейчас моя ревность и обида? Отец меня не сломит, нет.

— Нет! — Твёрдо отвечаю и смотрю с вызовом на отца. — Я не буду признаваться в том, чего не было. Ты меня не заставишь! Я не выйду замуж за Мансура и тем более не обвиню Фару. Я лучше умру!

— Не умрёшь! А сгниёшь здесь! И он тоже. Я тебе дал выбор. Ты могла спасти себя, — хлопает тяжёлой металлической дверью папа и вылетает из камеры.

После ухода отца мои силы, поддерживаемые упрямостью, отступают, и болезнь накрывает с новой силой.

В голове стучит молоточек, вызывая невыносимую боль в висках, а в ушах нарастает давление. Измученное пересушенное горло саднит, а тело вновь дрожит. Я встаю на последнем издыхании и плюхаюсь на жёсткий матрас. Воссоздаю в голове каждую ноту и каждую строчку его трека, чистого и прекрасного, и стараюсь принять свой выбор, стойко перенести это испытание. Пусть оно и длится всю жизнь. Прикрываю глаза и молю Всевышнего об облегчении. Вспоминаю слова своей устазы, что Он любит, когда его просят, и прошу помощи. Читаю про себя аяты, понимаю, что есть вещи неподвластные папе, и это не конец. А ещё вновь звучат слова Фары, что даже если кажется, что счастья нет, оно где-то есть. Глажу металл кровати и представляю его рёбра. Я знаю, где счастье и обретаю призрачную надежду. И снова возникает образ Фары у бара. Как он красиво произнёс моё имя. Как он красиво его перевёл. Я чувствую, что у меня снова поднимается температура, голова ватная, слёзы уже не обжигают кожу, значит, я горю и сознание уплывает, зато есть стойкая вера и надежда. Ничего не кончено. За каждой тягостью облегчение.

Из коридора снова слышатся шаги. Щеколда с лязгом отодвигается, я поднимаю голову и вижу Ахмеда.