29. Амаль

— Как себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Живая, — хриплю с трудом.

— Я тебе принёс воды и жаропонижающее, — ставит рядом со мной бутылку и кладёт пачку таблеток. — Слушай, Амаль. Насчёт того, как мы как тебя забрали. Мы выполняли приказ твоего отца. И мы не знали, что ты так плохо себя чувствуешь. Думали, симулируешь.

— Температуру под сорок? А теперь я, кажется, оглохла на одно ухо. Спасибо за заботу.

— Прости. Это было неправильно. — Произносит тихо. Я молчу. Его извинения ничего не меняют. — Амаль, если передумаешь, просто постучи по кровати, и мы сразу отвезём тебя домой. Тебе нужен уход и лечение.

— Не нужен. Я хочу сгнить, — поднимаю на него взгляд, он троится у меня в глазах, но я стараюсь выглядеть стойкой.

— Как знаешь, — звучат его слова уже издалека. Я снова одна в камере.

Дожидаюсь, когда стихнут его шаги, и принимаю таблетку. Наверное, стоит поберечь воду, но я выпиваю всё до последнего глотка.

Жаропонижающее дарит лёгкую передышку и забвение, а затем мне становится ещё хуже. Иллюзия улучшения рассеивается, как туман, и меня одолевают мучения. Сначала вырывается наружу боль в ухе. Пульсирующая, острая, сверлящая, будто в слуховой проход забили раскалённый гвоздь и теперь методично, с каждым ударом сердца, вбивают его глубже, прямо в мозг.

Я прижимаю ладонь к ушной раковине, но это не помогает. Боль настолько неумолима, что я слышу свой жалобный стон, и от этого становится только хуже.

Затем я чувствую такую слабость, что понимаю, что моё тело мне больше неподвластно. Я пытаюсь сдвинуться на койке, но безрезультатно. Мир плывёт. Стены камеры кренятся, качаются, словно я на лодке, попавшей в шторм. Я зажмуриваюсь, но это не останавливает вращения. Тошнота подкатывает, и возвращается иссушающая жажда, язык прилипает к нёбу, а горло нещадно дерёт.

Я пытаюсь отвлечь себя чтением и проговариваю про себя суру Аль Бакара, но слова тонут в гуле, который нарастает в моей голове. Он похож на рёв реактивного двигателя. Мой мир сужается до сверлящей боли в перепонках, свинцовой тяжести во всём теле и оглушающего рёва. Мне очень страшно, и кажется, что этот кошмар никогда не закончится.

К моему облегчению, сознание начинает отключаться. Урывками, я не сплю, я проваливаюсь. Но утешения это не приносит, ведь каждый провал сопровождается кошмаром.

Я сижу одна в пустом зале. Сцена погружена в мрак. И вдруг включаются софиты. Ко мне спиной стоит высокая мужская фигура в чёрном. Она сбрасывает капюшон, и я вижу бритую голову с дьявольским козлом на затылке. Это Фара, а его голова — как назидание мне. Он начинает читать: «Три часа ночи-и-и,

Тебе надо бежать прочь е-е-е,

Незачем тонуть в твоих глазах-а-х,

Но что-то пленит очень,

Сердце остаться хочет,

Но с тобою быть нельзя».

И я улыбаюсь. Его голос. Истинный, чистый, честный. Я улыбаюсь и с упоением слушаю, как вдруг он поворачивается ко мне лицом, но это не Фара, это Гуссейн. Его голова окровавлена, белки красные, а зубов нет. Я морщусь и в ужасе пытаюсь отвернуться, но тело и во сне мне неподвластно. Он сверлит меня своими кровяными глазами, а затем сдирает с себя маску. Под ней отец. Он говорит: «Спасибо за вдохновение, дочь».

Я истошно кричу во сне. Или наяву? Горло раздирает от боли, и я чувствую вкус крови уже во рту. Борюсь с сознанием, но снова проваливаюсь в кошмар. Я в том номере отеля, но стены и окна из металлических решёток. Мы голые с Федей, на полу одежды, он покрывает моё тело поцелуями, а сквозь решётки к нам тянут руки мои бесчисленные родственники и кричат: «Позор». Я прошу его остановиться, но его поцелуи становятся лишь откровеннее. Я хочу оттолкнуть его, убежать, но тело мне по-прежнему неподвластно.

Я снова слышу свой истошный крик, сон прерывается, на мгновение я чувствую просвет. Я в холодной камере, чувствую сырость, но тело так горит, что я хочу содрать с себя костюм, но тело так и не слушается, я не могу пошевелиться. Я чувствую суету где-то за дверью. Приглушённые, словно из другого измерения, голоса: «…горит вся…», «…с ума сойдёт…», «…прокурор разрешил?».

Кто-то грубо трясёт меня за плечо, пытаясь посадить. Я вижу размытое лицо Ахмеда, полное не растерянности , а скорее досады и страха. Я отшатываюсь от него, и мир снова уплывает в чёрную, густую пучину.

Я бегу по горным лугам. Ночь. Холодная роса и свежий воздух. Наконец-то свежий воздух. Врезаюсь в скалу и раскрываю глаза.

Я лежу на чём-то мягком. Взгляд фокусируется, и я понимаю, что я дома.

Надо мной склоняется незнакомое лицо в очках. Женщина. Фельдшер. В ухо мне что-то вставляют, холодное и неудобное. Боль пронзает с новой силой, я дёргаюсь, но меня мягко, но уверенно удерживают.

— Не двигайся, — говорит врач. Её голос звучит чётко, почти громко, но будто из туннеля. — У тебя острый гнойный отит. Разрыв барабанной перепонки. Следствие травмы и запущенной инфекции. Кто ж так ребёнка запустил?!

Последняя фраза адресована не мне. Где-то рядом, в комнате, стоит мама. Я смутно вижу её фигуру в дверном проёме. Она не подходит к нам.

— Я не ребёнок, — пытаюсь прохрипеть я, но выходит лишь беззвучный шёпот.

— В таком состоянии все дети, — отрезает врач, не глядя на меня. Она обращается к маме, и в её голосе звучит холодный, профессиональный гнев. — Вы что, совсем? Температура под сорок, явная интоксикация и обезвоживание. Девочка на грани сепсиса! Вам что, людская молва важнее жизни собственной дочери? Немедленно госпитализация. Курс антибиотиков внутривенно. Слух на правом ухе под вопросом.

Воинственный тон женщины, как по команде, заставляет новой порции слёз пролиться. Утираю прохладные солёные капли и понимаю, что мне так плохо ещё никогда в жизни не было.

Мама что-то отвечает, тихо оправдывается. Слова «не послушалась», «сама виновата», «честь семьи» долетают до меня обрывками.

Врач фыркает с таким презрением, что даже в моём полубредовом состоянии оно ощущается физически.

— Чести от мёртвой дочери будет мало, — говорит она ледяным тоном. — Я делаю укол. Сильный антибиотик и противовоспалительное. Она проспит несколько часов. А вы готовьте вещи. «Ваша честь» подождёт.

Женщина решительно переворачивает меня на живот. Чувствую прикосновение холодных рук к обнажённой коже и ощущаю запах спирта. Острая боль разливается по ягодице и охватывает всю нижнюю часть тела.

Тяжесть наваливается мгновенно и окончательно. Я пытаюсь поймать взгляд матери, но она так и не подходит, оставаясь тенью в дверях. Последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в бездну сна, это суровое лицо врача.

— Спи, девочка. Теперь ты хотя бы не будешь чувствовать боли. Утром, если лучше не будет, вызывайте скорую, ей нужно быть под присмотром. Если температура не поднимется, к отоларингологу. Лучше к Сабине Анзоровой, — доносится издалека.

Наконец-то позволяю себе помечтать. О простом. О том, чтобы завтра утром проснуться и обнаружить, что всё это — страшный сон. Что я снова в Москве, в своей комнате с Усманом, собираюсь в академию, и всё, что меня волнует, это предстоящая пара. Что Мансур — просто неприятное воспоминание из детства, а Фара — всего лишь голос в наушниках, под который я танцую перед зеркалом.

Когда я открываю глаза, вижу сквозь тяжёлые шторы первый проблеск рассвета. Новый день. Но я дома. Это был не кошмар. Это моя жизнь.

Я чувствую себя лучше и могу сесть. Тянусь за стаканом воды и залпом его выпиваю.

Прислушиваюсь к каждому шороху, тихо. Мне надо бежать. Куда угодно. Надо исчезнуть. Тянусь по инерции за телефоном, но понимаю, что его нет. Что делать? К кому обратиться?

Шаги за дверью прерывают мои мысли. Айнур. Это её походка.

— Амаль? — её голосок просачивается сквозь дверную щель.

— Заходи, — отвечаю, сглотнув слюну, и понимаю, что горло по-прежнему раздирает от боли.

Она вплывает в комнату, как тень. Её лицо бледное, испуганное.

— Он здесь, — шепчет мне Айнур, забираясь ко мне на кровать.

— Кто?

— Фара. Он приехал за тобой.

— Что? Где? У нас дома? — Я не верю в услышанное. Я боюсь, что это не явь, а очередной кошмар.

— Нет. В Республике. Я подслушала. Он вчера прямо пришёл к отцу в приёмную. А отец вызвал наряд, и его увезли в участок.

— Неееет, — прикрываю рот ладонью, чтобы не разбудить весь дом. Мгновенная радость тут же преобразуется в дикую боль. Субханаллах! На что я его обрекла? А если отец его убьёт?

— Да прекрати, не кипишуй. Его через десять минут отпустили.

— Отпустили?

— Он сын министра внутренних дел! Прикинь? И приехал в республику со спецназом Каударова. Папа труханул.

«В этой стране мне можно всё», — всплывают его слова. Теперь понятно. Не могу удержать улыбку. Он не воздухан. Не безродный, как говорил Усман.

— Правда?

— За слова отвечаю. Отец сдал назад. Больше всего боится, что ты про это узнаешь.

— А ещё что-нибудь известно?

— Нет, это всё, что я смогла подслушать. А если он женится на тебе?

Вопрос повисает в воздухе. Дикий, невозможный, детский. Женится? На мне?

— Айнур, это бред. Он не женится. Зачем ему это?

— Но он же написал тебе трек. Он же борется за тебя в интернете! Приехал к нашему отцу. Зачем же он ещё приехал?

— Айнур, интернет — это не реальная жизнь. Я не знаю, зачем он приехал, вероятно, узнал про заявление. Ты рассказала папе про наш с тобой разговор? Он всё знает.

— Папа подложил диктофон. Когда тебя только привезли, ты разговаривала во сне. Мама рассказала вчера. Ты простишь её? Она вчера сказала папе, что если ты не вернёшься домой, она уйдёт от него, — грустно говорит Айнур, уткнувшись подбородком в колени. Я молчу. Слишком много всего навалилось. Слишком. Я не знаю. Я ничего не знаю. Потом Айнур поднимает на меня глаза, и в них вдруг загорается огонёк, который был, когда она говорила о своей «популярности». — А вдруг всё-таки женится? Ворвётся сейчас на белом коне и спасёт тебя!

— У него нет белого коня, Айнур. Только чёрный «Роллс-Ройс», — смеюсь. Я не могу сдержать улыбку. Горькую, печальную, но улыбку.

Где-то глубоко, в самой запретной части души, эта детская фантазия находит отклик. Слабое, безумное эхо надежды. А что если...

— Я принесу тебе чай, — вскакивает Айнур с кровати.

Я киваю, и Айнур выскальзывает из комнаты, оставив меня наедине с гулом в ушах и вихрем мыслей.

Он здесь. В Республике. Он пришёл к отцу. Спецназ Каударова... Сын министра...

Информация крутится в голове, как осколки стекла в калейдоскопе, не складываясь в целостную картину, но сверкая острыми, болезненными гранями. Он меня не бросил. Зачем приехал? Приезд сюда — чистое безумие. Красивое, романтичное, но абсолютно безумное.

Усталость наваливается снова, тяжелая и липкая, как смола. Я проваливаюсь в сон, но на этот раз он не кошмарный. Он пустой, черный, без сновидений. Без боли.

Меня будит легкое прикосновение к плечу. Открываю глаза — мама. Её лицо осунулось, под глазами глубокие провалы. В руках у неё шприц и ампула.

— Я сейчас сделаю тебе укол, Амаль. А потом поедем к врачу.

Она делает всё быстро и чётко. Я не могу с ней говорить. Смотрю на неё и понимаю, что между нами теперь бездна. Эта женщина позволила запереть меня в камере. Она стояла в дверях, пока врач называла её убийцей. Она выбрала «честь», а не меня.

Укол безумно болезненный. Несколько минут лежу и жду, когда боль отступит и ко мне вернётся подвижность. Встаю и собираюсь, как манекен, подчиняясь тихим командам матери.

Проглатываю несколько ложек безвкусной мамалыги, просто чтобы было хоть что-то в желудке. Одеваюсь в белый спортивный костюм Айнур. На мне он сидит чуть мешковато, но это не важно. Так даже лучше. Накидываю капюшон на безжизненное лицо и с трудом спускаюсь на первый этаж.

Мы едем в машине в полной тишине. У нас новый водитель, и меня этот факт радует. Не хочу видеть никого из знакомых. Мама отвернулась и смотрит в окно. Я прислоняюсь к стеклу и наблюдаю, как проносятся знакомые с детства улицы. Родной город теперь кажется чужим и даже враждебным.

В больнице нас пропускают без очереди, но я чувствую на себе взгляд каждого. Когда вхожу в кабинет, слышу перешептывания. Унизительно, но надо привыкать.

Врач — молодая и очень красивая женщина с высокими скулами, пухлыми губами и внимательными, умными глазами. Она представляется Сабиной Алихановной. Та самая, про которую говорила вчерашний фельдшер. Она осматривает меня быстро, аккуратно, почти не касаясь больного уха.

— Гнойный отит. Перепонка повреждена, но не критично. Слух восстановится, если все сделать правильно, несмотря на упущенное время. — Она смотрит на маму, и в её взгляде нет привычного подобострастия, только холодный профессионализм. — Учитывая обстоятельства, я выпишу сильнейшие антибиотики и процедуры, которые можно провести амбулаторно. И мы начнём сейчас. Амина Асхадовна, выйдите, пожалуйста.

— Я её мать, — возражает мама.

— Выйдите, — говорит Сабина Алихановна так, что спорить невозможно.

Мама, сжав губы, встаёт, и врач идёт вместе с ней. Кивает мне на дверь в процедурную. Её выражение лица меняется. Строгость куда-то уходит, остаётся что-то иное. Напряжённое. Мне не нравится этот взгляд. В нём слишком много скрытого смысла. Но я слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Встаю с кушетки и прохожу в процедурную. Сабина закрывает за собой дверь.

Захожу в процедурную и осматриваюсь. Совсем небольшая комната с раковиной. Пахнет спиртом. За белой ширмой видна тень. Медсестра?

— Здравствуйте! — Здороваюсь и не успеваю перехватить дверь. Она слишком громко автоматически закрывается, и в этот же миг из-за ширмы выходит не медсестра.

Я замираю. Сердце останавливается, а потом бьётся с такой силой, что, кажется, сейчас вырвется из груди. Мир сужается до одной точки. До него.

Фарах. Живой. Здесь. В больнице. Настоящий. Чувствую, как у меня пересыхает в горле. Облизываю обезвоженные губы и моргаю. Но он по-прежнему стоит передо мной. В обычных чёрных джинсах и чёрной водолазке. Ещё красивее, чем тогда. Хоть у него и бледное, осунувшееся лицо. Под глазами следы бессонных ночей.

Мы молчим, может быть, секунду, а может, вечность. Звуки больницы: голоса и шаги, гудение оборудования исчезают. Остаётся только его дыхание и стук моего сердца, похожий на табун лошадей.

Он смотрит на меня и за долю секунды сокращает между нами расстояние. Отшатываюсь, но он хватает меня и обнимает. Нежно. Осторожно. Я вжимаюсь лицом в шерсть его свитера, вдыхаю знакомый, неповторимый запах и плачу. Плачу от боли, от страха, от предательства, от облегчения, что он здесь. Что он настоящий. Что это не сон. Что Всевышний услышал меня и дал облегчение.