30. Амаль

— Всё, тише, тише, — бормочет Фарах мне в волосы, его губы касаются моей головы. Грязной головы, и мне стыдно, но он жадно вдыхает мой запах, и я не могу поверить, что это не очередной страшный сон. Я клялась себе, что никогда его больше не увижу, не услышу, а он здесь. Обнимает меня, я чувствую его, тепло его тела, его силу и тот ток, который разгоняет мою кровь. — Я тут. С тобой. Никуда не уйду. Я тебя не брошу. Слышишь?

Его голос, низкий и хриплый от волнения, его руки, крепко обнимающие меня в этом холодном, пахнущем антисептиком помещении, должны меня успокоить, но нет. От этого шёпота, от знакомого, такого родного запаха его кожи и жара, исходящего от него, во мне что-то обрывается. Все плотины, все укрепления, которые я возвела за эти дни боли, предательства и одиночества, рушатся разом. Я вцепляюсь в его водолазку и плачу. Не тихо, не сдерживаясь, а бесконтрольно, истерично, захлёбываясь. Плачу от боли в ухе, которая вдруг вернулась острой вспышкой, от стыда за свой вид, от страха за него, от дикого, всепоглощающего облегчения, что он здесь, настоящий, а не мираж из кошмара. Слёзы текут горячими солёными потоками, а я не могу остановиться. Кажется, я выплакиваю всю себя.

Он не говорит больше ничего. Просто держит. Крепче. Его ладони медленно, успокаивающе выводят круги у меня на спине, а губы всё так же прижаты к моим волосам. И в этом молчаливом прикосновении, в этой абсолютной, безоговорочной близости вдруг прорезается воспоминание. Не образ, а ощущение с нашей роковой ночи. Когда мир сузился до его губ, его дыхания и белого шума в голове, где рушились все запреты. Тогда это было откровение плоти. Сейчас это откровение души. Та же всепоглощающая реальность, только на другом уровне. Та же странная, необъяснимая связь, которая возникла на концерте от одного его взгляда, от первого прикосновения его рук к моей коже. Она никуда не делась. Она была со мной всё это время, тихая и невидимая, как течение подводных минеральных источников, и сейчас она вырывается на поверхность, сметая всё на своём пути.

И он, кажется, чувствует то же самое. Потому что его дыхание тоже сбито, а сердце бьётся так сильно, что я чувствую его сквозь слои ткани, нас разделяющей. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его пальцы осторожно, с какой-то почти болезненной нежностью стирают слёзы с моих щёк.

— Зачем ты приехал? — выдавливаю я сквозь рыдания, мой голос звучит как жалкий, сломанный хрип. – Ты с ума сошёл. Папа тебя…

— Помочь тебе, — его ответ звучит просто и уверенно. Он по-прежнему крепок, как Эльбрус. Никаких красивых слов.

— Но как… — я всхлипываю, пытаясь взять себя в руки. – Как ты узнал, что я буду здесь? Сейчас?

На его усталом лице появляется тень знакомой, чуть хитрой усмешки.

— Рано утром мне в директ написала Айнур Хаджаева и спросила, серьёзно ли я настроен. – Он делает паузу, давая мне осознать смелость моей сестры. – Мы созвонились, и она дала мне номер твоего врача. Оказалось, она моя поклонница, и Сабина согласилась помочь. Мне очень нужно было с тобой поговорить, прежде чем я встречусь с твоим отцом.

— Ты встречаешься с моим папой?

— Да. У нас мало времени, Амаль, – его голос становится жёстче, в нём появляется деловитость, с которой он просил меня подписать договор. – Всё надо решить сейчас. Через час у нас встреча.

Я отшатываюсь, как от удара, но Фарах не отпускает меня.

— Что решить? Зачем? Он тебя убьёт! Или посадит!

— Я планирую попросить у него твоей руки, – говорит он абсолютно ровно, глядя мне прямо в глаза. Без пафоса. Без романтики. Просто уведомляет. – Принести ему извинения и попробовать прийти к соглашению. Цивилизованно.

«Цивилизованно». Слово звучит дико в нынешней нецивилизованной ситуации. Я смотрю на него, не веря.

— Это ловушка, — всхлипываю. — Папа подслушал мой разговор с сестрой, и у него есть заявление от моего имени. Там всё так правдоподобно написано. Он тебя посадит!

— Я его видел, – его глаза сужаются. В них вспыхивает холодный, опасный огонь. – Поэтому мы и договорились поговорить с глазу на глаз. Не волнуйся, у меня есть рычаги, Амаль. Он не посмеет меня посадить. Он же не сумасшедший.

— Тогда убьёт! – я почти кричу, слёзы снова наворачиваются на глаза. – Не своими руками, но найдёт способ! Ты не знаешь его!

— Знаю, – он берёт моё лицо в ладони, как тогда в номере отеля, когда я лежала разбитая и счастливая. Большими пальцами проводят по моим вискам, и это простое прикосновение заставляет меня замолчать. – Для охраны у меня есть люди Каударова. Но сейчас я здесь один. Это было его условие. Встреча тет-а-тет. Без сопровождения.

— Фарах, зачем ты это делаешь?

Он не отвечает сразу. Смотрит на меня так пристально, будто пытается прочитать в самой глубине души ответ на свой собственный, ещё не заданный вопрос.

— Амаль, ты не ответила. Ты готова выйти за меня замуж? – его слова звучат тихо, но так чётко, что каждый слог отдаётся в моём воспалённом ухе.

Мой мир встаёт на паузу. Вопрос висит между нами, он такой огромный и такой невозможный. Нереальный.

— Ты… ты не обязан… Это же перебор… – лепечу я. – Тебя вынуждают. Я не хочу портить тебе жизнь.

Он качает головой, и в его глазах вспыхивает знакомая дерзость, но сейчас она приглушена чем-то более тёплым.

— Никто меня не вынуждает, Амаль. Я решил это ещё в Москве, как только увидел, что мой трек слили. Я уже даже заказал тебе туалетный столик в свою квартиру. И зеркала с кольцевыми лампами для твоего блога. – Он произносит это так просто, будто говорит о чём-то само собой разумеющемся.

Меня накрывает волна такого нежного, щемящего тепла, что перехватывает дыхание. Туалетный столик. Лампы для блога. Кажется, что это такая ерунда, но он учитывает мои интересы, мои глупые, наивные мечты. В этой чудовищной реальности это самое невероятное и самое дорогое, что я могла услышать.

— Ты уверен? — Шепчу, всё ещё не осознавая происходящего. — Ты не обязан.

— Уверен. Амаль, я всё равно бы тебя добивался, – продолжает он, его голос снова становится тише. – Просто я сначала не понял, что с тобой нельзя просто встречаться. Что нужно действовать решительнее.

— Но мы такие разные, – бормочу я, чувствуя, как мои возражения тают. – Я верующая. А ты…

— А я в тринадцать лет совершил умру с Халидом, – прерывает он меня. – И с девяти до шестнадцати каждый год держал Уразу. И читать намаз умею. – Он делает паузу, наблюдая за моим ошеломлённым выражением лица. – Да, сейчас я не соблюдаю. Давно. Но я не отрицаю, что когда-нибудь, возможно… что-то изменится. Я не исключаю такого исхода. Часто об этом думаю.

Я молчу, пытаясь соединить в голове образ Фары с арабской вязью на его ребре, его треки и… мальчиком, совершающим умру. Мир снова переворачивается. Моя семья очень часто говорит о морали и вере, но при этом это всё слова. Никакого соблюдения. Папа даже Коран мне читать запрещает, а Федя умру совершал и намаз умеет читать, а я нет. Я поражена до глубины души.

— Я… Я не знаю, — У меня голова кружится. От волнения, от слабости, от безумия всего происходящего. Но в глубине, под грудой страха, прорастает стержень. Стержень, который выбрал его однажды, в дыму и свете стробоскопов. Который сказал «да» его губам на своей коже. Который не сломался в камере. Он уже моя дверь. И я уже открыла её. Тогда. И сейчас. Я уже знаю, что хочу этого. И я снова готова заплатить за время с ним любую цену.

— Я тебе кое-что расскажу, но не думай, что это меня сподвигло на женитьбу, нет. Каударов мне помогает не просто так. Мой друг из очень влиятельной семьи рассказал, что на Кавказе сейчас готовится проект федерального значения. Планируется соединить трассой побережье Чёрного моря с Каспийским, а вот где именно проложат дорогу, ещё не известно. Определённые круги лоббируют, чтобы она была через вашу республику, другие — через республику Каударова. Твой отец связан с первой группой, а Джаримовы выступают одними из подрядчиков, и пока у этой группы проект лучше. Поэтому вас хотят поженить, закрепить контракт. Это огромные суммы, за которые здесь разгорается война. Расул Ахметович заинтересован в том, чтобы твоего отца сместить, свадьбу с Джаримовыми сорвать, а кланы разобщить. И скандал, вызванный твоим похищением, ему на руку. Но есть одно «но». В группу выгодоприобретателей Каударова входит семья Гуссейна. Видимо, его интерес к тебе был в этом.

Мой измученный мозг лихорадочно пытается уловить и сложить воедино услышанную информацию, но от упоминания Гуссейна по мне пробегает дрожь омерзения, и от Фары это не ускользает, он ещё крепче начинает меня обнимать.

— Он арестован, — меня озаряет. — Ты причастен к этому?

— Причастен. Он… Он при смерти, Амаль. Не знаю, выкарабкается ли.

— Ты его чуть не убил? — Ошеломленно произношу.

— Не я. Усман.

— Что? — В ужасе поднимаю на него взгляд.

— Я тебе расскажу всё, но не сейчас, никто об этом не должен узнать. Для тебя же лучше пока всего не знать. Амаль, я к чему это всё рассказываю. Невольно мы стали с тобой пешками в большой игре. Каждая сторона хочет нас использовать для своей выгоды, но я хочу, чтобы ты знала, что я с тобой не играю. Мой интерес к тебе настоящий. Мы воспользуемся этой ситуацией в свою пользу и вытащим тебя отсюда. Ты готова?

Его слова оседают мне в душу, как раскалённые угольки. Это не сказка, о которой думает Айнур. Он не принц на белом коне, не рыцарь, спасающий принцессу из заточения. Наша сказка омрачена навсегда, и я знаю, что, выбрав Фару, я навсегда прощаюсь со своей прежней жизнью, я разрываю связи и должна готова быть к этому.

Я медленно, очень медленно киваю. Я давно сделала этот выбор, просто не осознавала. Слёзы снова подступают, но теперь они другие. Они не от отчаяния, а от облегчения. От моей безумной решимости и от его фундаментальной уверенности.

— Я готова, — тихо говорю, — лететь с тобою над землёй.

В глазах Фары вспыхивает что-то дикое и радостное. Он притягивает меня к себе и ещё крепче обнимает, и в этом объятии нет страсти нашей первой ночи, есть что-то большее — обретение и обещание. Я чувствую, как дрожит его тело. Или это я дрожу?

— Хочу поцеловать тебя, Амаль. — шепчет он прямо в ухо, и его губы скользят по моей щеке. — Можно?

Шок. Восторг. Паника. Мы в больнице, а за дверью моя мама. Но его просьба звучит как мольба. Как подтверждение того, что всё это не мой сон. Что он настоящий и что я живая. Что наша связь, родившаяся под шум басов и завершившаяся в немом откровении, жива. Она здесь, в этом холодном кабинете, сильнее боли, страха и всей этой грязи.

— Я болею. Заражу тебя, — смущённо отвечаю охрипшим то ли от волнения, то ли от болезни голосом.

— Я уже болен тобой, — говорит со знакомой усмешкой во взгляде. Но одновременно он молит меня о поцелуе. Я не смею ответить. Прикрываю глаза и слегка, почти незаметно киваю.

Его губы находят мои. Осторожно, но я снова чувствую эти вспышки, снова чувствую, как меня к нему тянет, как магнитом, и я отвечаю ему, забыв про боль, про опасность, про всё. В мире есть только этот миг. Этот поцелуй и наша сумасшедшая, необъяснимая связь, которая, кажется, способна выдержать всё. Даже войну, что ждёт за дверью.

Я тону в тепле его губ, и что-то внутри меня не просто откликается — оно вспыхивает. Дикое, первобытное вожделение, которое я пыталась задавить в себе все эти дни травли, стыда и разочарования. Но это не главное.

Главное — это понимание, которое приходит сквозь жар его дыхания, сквозь влажность его губ. Понимание, которое вытесняет все сомнения, все ядовитые мысли, посеянные отцом и его старыми треками.

Я целую сейчас не Фару — аморального идола, который рвёт задницы в Ролсе в своих треках. Я целую своего Фарах. Того, кто прикоснулся ко мне в клубе с таким изумлением, будто нашёл шедевр. Того, кто целовал мои ладони с благоговением, которого я не заслуживала. Он сложный и неоднородный, как горный хребет с острыми пиками дерзости и глубокими ущельями нежности.

Фарах сейчас здесь, в процедурной районной больницы. И я прекрасно осознаю, что он приехал в республику, рискуя всем, что у него есть. Рискуя своей свободой, карьерой, а может, и жизнью. Не ради пиара. Не ради нового хита. А ради меня.

И я закрываю ту дверь сомнений, ревности и обид, что раскрыл во мне отец. Мысли о тех, кого он «осеменяет», о всех этих «лалли» и «суках» из его песен рассыпаются в прах, как карточный домик. Они лишь декорации. Антураж. Часть его коммерческого образа, который он вынужден поддерживать. А то, что происходит здесь, сейчас, между нами в этом прохладном, пахнущем лекарствами воздухе, — это настоящее. Он сам это сказал. И это то, ради чего стоит жить и за что стоит бороться. Я не ревную к персонажам из его текстов.

Это осознание делает мой ответ ему не просто откликом тела, а актом веры. Моё дыхание срывается, губы сами размыкаются под его нажимом, и я позволяю ему больше.

Его язык, шершавый и горячий, завладевает мной. Он им клянётся. И я, пылко ему отвечая, клянусь. Наша клятва сейчас закреплена не кровью, а солёными слезами, горькими лекарствами и сладкой, невероятной настоящестью.

Мои руки забираются к нему под водолазку в поисках той татуировки, что помогала мне в самые тёмные моменты. Я касаюсь его рёбер и хочу быть ещё ближе к нему. Моё измученное, больное, всеми преданное тело вспоминает. Вспоминает не просто его прикосновения, а принадлежность. Не рабскую, а добровольную. Выстраданную. Оно отзывается на него сокрушительной волной, сметая остатки стыда. Я не стесняюсь своего жара, своей слабости, своих слёз. Потому что он видит за ними меня. А я вижу в нём — его.

Он чувствует мою ответную жадность и его рука крепче впивается мне в спину, прижимая так, что я чувствую каждый его мускул и его возбуждение. Это движение — такое властное и такое мужское — вызывает знакомые и почти забытые мурашки.

Его поцелуй превращается в нечто большее. Это уже не просто соединение губ. Это диалог на языке, который понятен только нам двоим. Язык прикосновений, вкусов, тихих стонов. Я с удовольствием отвечаю ему, мой язык переплетается с его и играет в эту древнюю, инстинктивную игру. Наш поцелуй невозможно жаркий и влажный. И такой же жар с влагой я чувствую внизу. Я ощущаю лёгкую дрожь в его руках, сжимающих меня и то, что он теряет контроль. Или, наоборот, находит его — тот единственный контроль, который имеет значение: контроль над моментом, над нами.

Мы оба задыхаемся, когда он наконец отрывается. Его лоб прижат к моему, глаза закрыты, дыхание — прерывистое, он опаляет им моё лицо и не даёт мне толком отдышаться. Снова целует. Так жадно и безостановочно, словно бедуин, нашедший источник в пустыне и не способный утолить свою жажду.

— Всё, — выдыхает он хрипло. — Теперь я точно никуда от тебя не денусь.

И я верю. Смотрю на него и чувствую, что он только мой. Сложный. Неоднозначный. Нежный. И готовый идти на войну. А я… Я готова лететь с ним и над землёй, и в никуда. Куда угодно.

Нас отвлекает стук в дверь. Глотаем стоны разочарования друг друга и расцепляемся.

— Иди, — уверенно говорит мне Федя. — Всё будет хорошо, обещаю. Очень скоро ты забудешь обо всём, как о страшном сне.

Я киваю ему и открываю дверь. Он бросает на меня последний долгий взгляд. В нём — нежность, ярость, решимость и какая-то трогательная просьба о доверии.

— Благодарю вас, — подхожу к Сабине.

— Он у тебя борец. Не сдавайтесь, — твёрдо произносит она. — Я буду читать о вас дуа.

— БаракаЛлаху фикум, — благословляю её, делаю глубокий вдох и выхожу в коридор.

На меня сразу обращаются взгляды сидящих в очереди, проходящей мимо медсестры и санитарки, катящей тележку. Я чувствую их на своей коже: любопытные, оценивающие, осуждающие, у кого-то жалостливые. Они думают, что я та самая Хаджаева. Позор. Грех. Жертва. Распутница.

Раньше эти взгляды прожигали бы меня насквозь, заставляли сжиматься, опускать голову, желая провалиться сквозь землю.

А сейчас я чувствую их, но они не достигают цели. Они соскальзывают с невидимой брони, что выковалась внутри меня за последние дни.

Мое тело ещё пылает от жара его объятий, губы горят от его поцелуя. В ушах шумит, но теперь это не просто гул от боли. Это гул нового мира, в который я только что шагнула. Мира договоров, войн, хитросплетений и абсолютной, безумной верности одному человеку.

Я иду по коридору, не ускоряя шаг, не опуская глаз. Расправляю плечи и приподнимаю подбородок. Я не пытаюсь выглядеть гордой, я просто есть. И мне плевать на то, что они видят.

Мать стоит у окна в конце коридора. Она поворачивается, и её взгляд мгновенно сканирует меня с ног до головы.

— Ну как? — спрашивает она, и в её голосе привычная смесь тревоги, усталости и холодной отстранённости. — Что врач сказала? Что она там так долго делала?

Я останавливаюсь перед ней. Смотрю прямо в её глаза. Раньше я бы опустила взгляд. В её зрачках я вижу своё отражение. Не ту дочь, которую она знает. Другую.

— Всё в порядке, — говорю я спокойно. Голос не дрожит. — Она прописала лечение. Промыли ухо. Больно, но терпимо.

— Хорошо. Поедем домой. Будешь лечиться. И подумаешь над словами отца.

— Да, мама.

Я поворачиваюсь и иду к выходу, чувствуя её взгляд у себя на спине.

Я изменилась. Бесповоротно и окончательно. Та Амаль, что боялась взглядов, трепетала перед родителями, металась между долгом и мечтой, сгнила в сырой камере. А новая родилась в процедурной. Теперь я та, что знает цену предательству и цену верности. Та, что заключила сделку с самой судьбой, поставив на кон всё. Та, что теперь носит внутри себя не только боль и страх, но и тихую, непоколебимую ярость. И бесконечную, безумную надежду, запертую в коротком обещании: «Я с тобой».

Я сажусь в машину, смотрю в окно на далёкие горные силуэты и они больше не выглядят тюрьмой. Они выглядят полем боя.

И я готова.