31. Амаль

Я не могу усидеть на месте. Ноги отбивают нервный такт, а пальцы взвинченно теребят край толстовки. Я постоянно смотрю на часы на консоли автомобиля и понимаю, что Фара с папой вот-вот встретятся. Что он ему скажет? Как отец отреагирует? Когда я его увижу в следующий раз?

«Я планирую попросить у него твоей руки», — звучит в голове.

От одной этой мысли внутри всё сжимается и тут же расправляется, наполняясь каким-то невероятным, почти болезненным возбуждением. Это же невозможно! Это какая-то параллельная реальность, в которую я внезапно провалилась.

Облизываю свои губы с его вкусом, всё ещё ощущая шершавость его языка. До сих пор чувствую его пальцы на своей коже. Его касания — это что-то запредельное. Только я забыла, каково это, и всё ожило…

Неужели это правда? Неужели мой кошмар закончится? Неужели я стану… его женой?

Мысль настолько труднопредставимая, что мозг просто отказывается её вместить. Я пытаюсь представить и не могу. Это как пытаться представить себе бесконечность. Амаль Хаджаева — жена рэпера Фары. Эти слова не стыкуются в моей голове. Они из разных вселенных.

Из самых потаённых, самых наивных глубин моей души, куда я прятала все свои девичьи грёзы под грузом долга и страха, выползают розовые, воздушные мечты.

Мозг подсовывает мне возможные сценарии нашей жизни. Вижу, словно наяву, как я встречаю его с концертов. Поздно ночью. Он уставший, в ярком сценическом костюме возвращается домой. Ко мне… Я встречаю его и готовлю ему чай. Или подаю гранатовый сок. Он раздевается и подходит ко мне, обнимает сзади, утыкается лицом в шею и просто молчит. Я его покой.

Или как я езжу с ним в туры. Сопровождаю всюду. Буду делать ему массаж головы каждый вечер, чтобы снимать напряжение. Мои пальцы будут знать каждую точку на его сильном красивом теле. Принадлежащем только мне теле.

Представляю, как мы разговариваем. О страхах. О детстве и о мечтах.

А как он меня любит… Ночью и утром… Я снова и снова прокручиваю в голове нашу ночь, но теперь уже без страха, только с жгучим, сладким стыдом и тоской. Я вспоминаю каждое его прикосновение, каждый свой стон, каждый его взгляд. И представляю, как это будет теперь, когда нам не надо никуда спешить, когда не будет страха разоблачения. Когда можно будет просто принадлежать друг другу. До конца. Без остатка.

Я улыбаюсь, отвернувшись к окну, и не могу остановиться фантазировать. Я возбуждена так, будто выпила несколько литров энергетика. Хочется кричать. Хочется прыгать. Хочется вырваться из этой машины и бежать туда, где он, просто чтобы убедиться, что это не сон.

— Бензин на нуле, — вырывает меня из грёз водитель, — пару минут.

Он выходит и хлопает дверью. Остаюсь с мамой в полной тишине, только какие-то датчики на панели тикают.

И в этой тишине мама медленно поворачивается ко мне, её лицо в тусклом свете неоновых огней АЗС кажется измождённым, а в глазах горит какое-то неведомое мне раньше отчаяние.

— Амаль, — говорит она тихо с дрожью в голосе, — мамина радость… прости меня.

— Мам…

— Малёк, я за тебя так испугалась! — продолжает она, и её пальцы теребят ручку её сумки, — когда отец тебя забрал, когда ты лежала в камере и горела… Я думала, я с ума сойду. Твой отец ослеплён. Прости и его. Ты же понимаешь, что он работал ради нас, ради своего положения всю жизнь. У него уйма обязательств. Он не понимает, что губит собственного ребёнка. А я боюсь ему сказать. Я боюсь его, боюсь осуждения. Боюсь, что всё рухнет. Прости нас, пожалуйста. И попытайся понять. Мы тебе зла не желаем, мамина. Не желаем.

Я сижу ошеломлённая, пытаясь осмыслить её слова. Легче ли мне? Легче. А ещё сломленная душа, понимающая, что впереди ещё много испытаний, подсказывает мне, что нужно быть разумнее. Мамина поддержка мне понадобится уже через несколько часов, когда отец вернётся после встречи с Федей.

Я медленно кладу свою руку поверх её сжатых пальцев. Они ледяные.

— Я знаю, мама, — говорю я тихо. — Я знаю, что тебе было страшно. Я понимаю.

Дверь водителя открывается, он садится на место. Запах бензина на секунду затмевает всё. Двигатель заводится.

Мама отворачивается к окну, вытирая украдкой щёку. Внутри меня бушует ураган надежды, страха и дикого, неконтролируемого возбуждения, потому что через двадцать минут решит моя судьба, когда папа с Федей встретятся.

Машина трогается с места, и неоновые огни заправки уплывают за окном, мимо проносятся улицы города. Я пытаюсь угомонить свой подскочивший пульс, слушаю тиканье поворотников, мерный гул двигателя и понимаю, что эти минуты с мамой, возможно, последние. Сердце болезненно сжимается. Как бы там ни было, она моя мама, и моё сердце будет разбито, если они мой выбор не примут. А скорее всего, не примут, даже если и согласятся на унизительный для них брак. Они меня всё равно не простят.

Я потеряю их. Окончательно и бесповоротно. Я стану изгоем в своей же семье. Чужой в своём же доме, на своей же земле.

От этой мысли болезненно покалывает сердце, и в глазах снова предательски выступает влажная пелена. Мои слёзы от горя. Это тихая, глубокая, щемящая скорбь по тому, что должно умереть, чтобы родилось что-то новое. Пусть прекрасное, пусть то, о чём я мечтать и не смела, но боль по родителям, по девочке Амаль, которая верила, что можно быть хорошей дочерью и при этом быть собой, меня убивает. Той Амаль сегодня пришёл конец.

И в этот миг острого, пронзительного осознания потери я смотрю на маму. На её профиль, освещённый мелькающими огнями улицы. На знакомую линию щеки, складку у губ, которая появляется, когда она о чём-то сильно беспокоится. Я вдруг с ужасающей ясностью понимаю, что могу больше никогда её не увидеть после возвращения отца.

Инстинкт сильнее разума. Прежде чем я успеваю подумать, я тянусь к ней. Обнимаю её за плечи, прижимаюсь щекой к ней. Она вздрагивает, замирает, потом её тело медленно, нерешительно расслабляется. Она пахнет мамой, детством и домом.

— Мамочка, — шепчу я ей в плечо, и голос мой срывается. — Что бы ни произошло, помни, что я тебя люблю.

Я говорю это не для того, чтобы ей манипулировать. Не для того, чтобы она встала на мою сторону. Это чистая, невыносимая правда, которая рвётся наружу сквозь все обиды. Я люблю эту слабую, запуганную, неправильную женщину, которая всё же нашла в себе силы сказать «прости». И я знаю, что скоро, возможно, мне придётся говорить о ней в прошедшем времени.

Я закрываю глаза, вжимаясь в её знакомый, родной запах, и стараюсь запечатлеть в памяти каждую деталь. Ткань её пальто под щекой, её прерывистое дыхание. Тихий звук, похожий на сдавленный вздох или рыдание. Тяжесть этого мгновения, налитого до краёв горем, прощением, надеждой и страшным предчувствием разлуки.

Меня разрывает изнутри. От переполняющих эмоций, которые не вмещаются в грудь. От тяжести тайн и груза, которые я теперь должна нести одна.

И тут я слышу его хриплое: «Я с тобой». Я шмыгаю носом и молю Всевышнего о том, чтобы папа согласился. Несмотря на все тягости и жертвы, я готова ко всему.

Дома нас встречает Айнур. Она выскакивает из гостиной, и её можно читать, как открытую книгу. Глаза горят любопытством и тревогой, щёки пылают. Она мечется взглядом от меня к маме и обратно, не в силах скрыть своё волнение. По ней сразу видно, что она жаждет узнать новости.

— Ну как? Как у врача? — выпаливает она, пытаясь казаться просто заинтересованной.

— Всё нормально, — отрезает мама. — Лечение прописали. Ин ша Аллах, всё хорошо будет, слух не потеряет. Айнур, ты сделала уроки?

— Да, мама, — кивает Айнур, но её взгляд не отрывается от меня.

— Хорошо. Ужинать не будем. Амаль себя вроде нормально чувствует, поэтому поедем всей семьёй на соревнования по вольной борьбе. Глава республики будет. Нам надо показать, что мы сплочённая семья и всё в порядке. — Мама говорит это ровным, бесстрастным тоном. — Айнур, помоги Амаль вымыть голову. Ей нельзя мочить уши.

Сердце у меня ёкает и замирает. Какие соревнования? Где Федя сейчас? Что происходит?

— Мама, а папа? — спрашиваю я как бы невзначай. — Он вернётся домой перед соревнованиями?

— Нет. Встретимся сразу там. Загит нас отвезёт. У папы дела. — Мама, не глядя на меня, поправляет вазу на тумбе.

— Пошли скорее мыться, — дёргает меня за руку Айнур.

Она почти втаскивает меня наверх, в ванную. Запирает дверь, и её сдержанность лопает, как мыльный пузырь.

— Ну?! — шипит она, хватая меня за обе руки. — Ты видела его? Вы встретились? Всё получилось? Он с тобой говорил? Что он сказал?

Я смотрю на её сияющее, юное лицо и чувствую, как тревога в груди немного отступает. Её вера, её неистовая радость, как глоток чистого воздуха в затхлой атмосфере лжи.

— Да, — говорю я тихо и сама чувствую, как губы растягиваются в улыбку, которую невозможно сдержать. — Виделись. Спасибо тебе! Он… он попросил у меня руки. Сейчас должен говорить с отцом.

Лицо Айнур озаряется таким ослепительным счастьем, что в ванной будто становится светлее. Она вскрикивает, зажимает рот ладонями, чтобы не оглушить весь дом, и начинает прыгать на месте, не выпуская моих рук.

— Так я и знала! Я знала! Он принц! Настоящий! — она плачет и смеется одновременно. — Ты выйдешь за него! Ты уедешь в Москву! Тебя не отдадут Мансуру! Ин шаа Аллах!

Её восторг такой искренний, такой детский, что меня пробивает на слезы.

— Тссс, — шепчу я, обнимая её. — Рано радоваться!

— Ничего не рано! Ой, Амаль, я так счастлива за тебя! Давай быстрее приведём тебя в порядок. Вдруг папа вместе с Фарой приедут сейчас.

Айнур моет мне голову над раковиной, как делала мама когда-то в детстве. Она аккуратно и старательно массирует мне кожу, её пальцы дрожат от волнения, а я смотрю в стену и думаю о том, что будет через несколько часов.

Когда мы спускаемся вниз, по маме нельзя понять, есть ли новости. Она уже переоделась и поторапливает нас. Приехать сейчас на соревнования, где будут все, для меня смерти подобно, но уверенность, переданная мне Фарой, всё ещё горит внутри, и я решаюсь ехать.

От напряжения болит голова, и меня подташнивает даже на переднем сидении. Но лучше так, чем ждать свой приговор в четырёх стенах. В спортивном комплексе стараюсь держаться поближе к Айнур и прятаться за ней от любопытных и осуждающих взглядов. Нас провожают на наши привилегированные места позади судей, я сажусь и высматриваю отца. Постоянно пью воду и стараюсь успокоиться, но выходит плохо. Айнур шепчет мне, что её достали взгляды и перешёптывания, а мне сейчас до них нет никакого дела, я хочу скорее узнать исход.

Папа внезапно садится рядом с мамой. Бросаю украдкой на него взгляд и ничего не понимаю. Его лицо — непроницаемая маска. Ни тени волнения, ярости или чего-то ещё. Он здоровается с нами сухо, его взгляд скользит по мне оценивающе. Он холодный и ничего не передаёт. Ничего. Абсолютно. Он вообще встречался с Федей? Если да, то чем закончилось? Эта неизвестность сводит с ума хуже любой неизбежности.

Папа резко встаёт со своего места и радушно здоровается с мужчиной. Это глава республики. Они тихо переговариваются и смеются, как вдруг его взгляд падает на меня.

— А, Ибрагим, вот и твоя красавица! — говорит он тепло. — Общался с её ректором — Луизой Александровной. Она так хвалила твою дочь! Даже я расцвёл! Гордость за нашу молодёжь берёт. Умница, красавица, перспективная. Так держать!

Он подмигивает и кивает мне. Отец что-то вежливо отвечает, но я уже ничего не слышу. Луиза Александровна сдержала своё слово. Она «попросила за меня». Я мысленно благодарю Всевышнего, это именно та поддержка, которая мне сейчас была нужна. Я не одна. Даже дома не одна.

Болезнь в один миг не исчезает, и я к середине соревнований устаю. Кладу голову на плечо Айнур и проваливаюсь в беспокойную дремоту. Несмотря на добрые слова главы республики и поддержку ректора, моё напряжение сильнее, и мне всё сложнее с ним справляться.

К концу соревнований начинаю беспрестанно наблюдать за отцом. Он весь вечер ведёт себя безупречно. Как образцовый прокурор и примерный семьянин, поддерживающий спортсменов. Ни одного лишнего взгляда в мою сторону. Но я чувствую тяжесть, исходящую от него. Она сквозит в слишком твёрдом сжатии его челюсти, в резких и даже в отрывистых движениях, когда он хлопает победителя по плечу. Он с ним встречался. Теперь я уверена.

Мы возвращаемся домой глубокой ночью. Папа отправляет маму и Айнур спать, а меня просит остаться. Мой пульс подскакивает, наверное, до двухсот ударов в минуту, когда мы остаёмся с отцом вдвоём в гостиной.

— Где Усман, Амаль? — спрашивает, снимая с себя китель.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

Отец медленно подходит ко мне. Его лицо больше не маска. Оно искажено такой немой, бешеной яростью, что я пячусь назад.

— Не знаешь, — повторяет он, и каждое слово, как плевок. — Конечно, не знаешь. Зато твой клоун размалёванный знает.

Я нервно сглатываю, его слова не сулят ничего хорошего. Почему он спросил об Усмане? Что ему сказал Фара?

— Не знаю, — уверенно повторяю я.

Отец хватается за спинку стула, он с такой силой сжимает кулаки, что костяшки белеют.

— Думали меня в угол загнать, детки? Я ему сказал то же, что говорю тебе сейчас. Мне плевать! — Отец говорит это сквозь стиснутые зубы, и брызги его слюны долетают до моего лица. — Я пожертвую двумя детьми. И Усманом, и тобой. Но тебя этому гоблину не отдам. Никогда. Ты поняла? Никогда! На что надеялся этот шайтан? Заявился ко мне, как к равному! Я лучше убью тебя, чем допущу свадьбу с этим русским! Заруби себе это на носу!

Папа разворачивается и тяжёлой походкой идёт в кабинет, хлопая дверью так, что содрогаются стены.

Я остаюсь стоять одна в середине тёмной гостиной.

Меня не поглощает отчаяние, потому что в истерике отца, в этой неконтролируемой ярости я прочитала то, что он пытался скрыть. Он боится. Боится Федю. Боится, что его контроль ускользает. Его категоричность — не сила, это отчаяние.

Но что значит «пожертвую двумя детьми»? Что Федя ему сказал? Шантажировал? Ничего не понимаю…

Надо ему позвонить. Всё узнать.

Быстро поднимаюсь в комнату к Айнур.

— Дай мне свой телефон! Срочно! Мне надо ему позвонить! — выпаливаю, залетая к ней в комнату.

— Мама забрала, — стыдливо опускает в пол глаза сестра. — Они меня спалили.