34. Амаль

Начинает рассветать, и теперь вместо просто тёмного потолка я рассматриваю свою люстру. Помню, что она мне так понравилась, когда я её увидела в салоне, что я попросила подарить мне её на десятилетие. А папа взял и купил её мне просто так, однажды утром я проснулась, а она висит. Я даже не слышала, как её вешали. Я тогда такой счастливой была, поверить не могла, что у меня такая красота. А ещё чувствовала себя очень взрослой и серьёзной, раз мне уже хочется такие подарки вместо игрушек.

Усмехаюсь, не сводя глаз с цветных бабочек на основании и плафонов в виде бутонов тюльпанов. Теперь я сама как бабочка. Бьюсь крылышками, бьюсь об стекло, вижу мир и никак осознать не могу, что я больше не увижу его. Дни мои сочтены.

За бесконечную бессонную ночь я осознала, что если не суждено, значит, не суждено. Такова Воля Всевышнего. Ему ведомо лучше. Я честно пытаюсь принять это. Но сердце…

Сердце, как бабочка, отчаянно бьётся об стекло и хочет лететь с ним. И тело ему вторит, верно храня память. До сих пор чувствую на себе его запах, его прикосновения, его поцелуи.

Почему же всё так сложно? Почему кто-то просто встречает своего человека, влюбляется и беспрепятственно любит?

От обиды скатывается одинокая слеза. Кто-то сейчас просыпается со своим любимым в объятиях и воспринимает это как что-то само собой разумеющееся.

Перед глазами всплывают влюблённые парочки из академии, на которых я стеснялась смотреть, а сейчас вспоминаю их, и сердце сжимается. Они ходят за ручку, они в обнимку валяются в зонах отдыха, целуются открыто, и никто их не осуждает. Никто им не запрещает быть друг с другом. А ещё они ссорятся по пустякам и даже не задумываются, что тратят свои эмоции на пыль.

— Амаль, проснулась? — В комнату входит мама, и я смахиваю слёзы с щёк.

— Да, пару минут назад. Доброе утро, мама!

— Доброе, мамина! Ложись на живот, укол сделаем.

Пока мама готовит инъекцию, я переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку, в нос бьёт запах стирального порошка, и меня размазывает. Я закрываю глаза и с болью вспоминаю подушку из отеля в момент, когда мне казалось, что я взяла свою судьбу в руки. От этих воспоминаний внизу живота скапливается напряжение, и я впервые чувствую, что скучаю по Феде как по мужчине. Ощущаю холодную влагу спирта на коже и отгоняю от себя порочные воспоминания.

— Такая ты худенькая, — вздыхает мама, — уже и колоть-то некуда. Куда мы тебя замуж выдаём? Маленькую такую… Тебе расти и расти ещё.

В этот момент я чувствую обездвиживающую боль, закусываю губу, сжимаю одеяло в руках и терплю. Слышу всхлип. Мама плачет? Она натягивает на меня пижамные штаны, как на маленькую, и быстро выходит из комнаты.

Что значит «выдаём замуж»? Они передумали и дали Феде согласие, или она снова про Джаримовых? Из-за хаотичных мыслей перестаю чувствовать боль и вскакиваю с кровати. Бегу умываться и причёсываться, надо скорее выяснить, что она имела в виду. Может, зря я всю ночь убивалась. Может, мама за ночь смогла переубедить папу?

Заплетаю себе косу и постоянно смотрю в окно, водитель уже ждёт папу, но он всё никак не выходит. Пересекаться с ним совершенно не хочется.

Через открытые ворота вижу людей на улице и понимаю, что я пропускаю пары. Ноутбук мне никто не даст, разумеется, а значит, я и онлайн не смогу присутствовать на занятиях. Может, Луиза Александровна по моим пропускам поймёт, что я не в порядке? Не зря же она мне привет завуалированно передала.

— Попали мы с тобой по полной, — шепчу своему отражению в зеркале и наконец замечаю, как отец бодро направляется к своей машине.

Провожаю его взглядом и выхожу из комнаты. С кухни доносятся ароматы еды, и я осторожно спускаюсь по лестнице, держась за перила. Слабость страшная. Спустившись, чувствую, что задыхаюсь. Прислоняюсь к стене и слышу, как Айнур умоляет маму отдать ей гаджеты.

— Мам, отдай телефон, ну пожалуйста! Я не буду больше никому писать! У меня каникулы, ты издеваешься что ли?

— Вот и отлично. Сегодня бабушка приедет с Инаей, погостят у нас, и поедешь на каникулы в село, — отрезает мама, и Айнур тут же сдаётся.

— Доброе утро, Айнур, — захожу на кухню.

— Амаль, — сразу же переключается на меня мама, — скажи правду. Где Усман?

— Мам, я не знаю, — сажусь и переглядываюсь с сестрой.

— Издевательство какое-то! Нас обложили со всех сторон. Этот… рэпер, — мама произносит слово с таким отвращением, что меня коробит, — намекает отцу, что с Усманом что-то случится, если тебя ему не отдадут. Джаримовы требуют свадьбу и «отмщения». А если с Усманчиком…

— Мам, — вижу, как её душат слёзы, — папа что-то не так понял. Федя не такой.

Стараюсь звучать уверенно, а у самой неприятное предчувствие. Что там происходит? А самое главное, зря я себя обнадеживала, она имела в виду всё-таки Мансура.

— Амаль, откажись от него! Попроси у него вернуть Усмана! Он же его из-за тебя втянул! Умоляю!

Я смотрю на то, как мама переживает за брата, и, несмотря и на свою тревогу, закипаю тут же.

— За меня ты так не переживала! — Говорю тихо. Отодвигаю тарелку с нетронутой едой и ухожу наверх.

Забираюсь под одеяло и снова погружаюсь в свои мысли и страхи. Они засасывают меня, как вязкий ил, и только усталость с болезнью спасают меня, даря долгожданный сон.

— Малёк! Спишь? — Заглядывает Айнур в комнату, — там нэнэжъ с Инайей приехала. Просыпайся, надо встретить!

Сестра выскакивает в коридор и бодро спускается по лестнице встречать бабушку с тётей, и я нехотя встаю с кровати. Понимаю, что опять будут осуждающие взгляды и бесконечные нотации, и даже думаю притвориться совсем больной, чтобы остаться в комнате.

С трудом переодевшись, становится ясно, что и притворяться не нужно. Может, я и иду на поправку, но слабость сегодня настолько сильная, что я выдыхаюсь буквально за несколько минут.

Встретив бабушку с тётей, извиняюсь и возвращаюсь к себе. Вечером будет много гостей, и я надеюсь, меня не заставят их развлекать и помогать маме. Выпиваю лекарства и собираюсь поспать, как в комнату заходит тётя.

— Можно к тебе? — Робко улыбается Инайя и, получив моё согласие, проходит и садится на край кровати.

Протягивает ко мне руку и поддерживающе сжимает мою ладонь. По её холодной коже понимаю, что, видимо, у меня снова температура. Вид у Инайи загадочный, и видно, что она хочет мне что-то сказать.

— Какая же ты красивая выросла. А была такая смешная девчушка. Помнишь, как я к тебе часто приезжала? Как ты гостила у нас? Мы с тобой были в детстве лучшими подружками, — тихо говорит тётя, смотря на наши сплетённые руки.

— Помню, конечно, — улыбаюсь.

— Ты такой упрямой росла, — тихо смеётся, — вся в папу. Мы с бабушкой всегда гадали, какой ты вырастешь, сломаешься или будешь сильной?

— И какой я выросла? — поднимаю взгляд и пытливо смотрю на тётю.

— Похожей на папу. И я понимаю, как тебе сложно. Прекрасно понимаю. Я была в подобной ситуации, Малёк.

Что она имеет в виду? Договорной брак с Каримом или… Мне всегда казалось, что тётя покорная женщина, идеальная жена и мать. Но по её виду, будто она моя сообщница, понимаю, что не всё так просто, и у меня разгорается любопытство.

— В какой ситуации? — Вырывается у меня.

— Его звали Антон, — подтверждает мою догадку тётя. — Он был инженером, работал на смене электросетей у нас в селе. Когда они трудулись у нашего дома, стояла жара жуткая, и он попросил у меня воды. Твоя бабушка это увидела и позвала его к нам на обед. А потом мы стали тайно общаться. Я носила ему гостинцы, мы встречались в ущельях. Он был не похож на наших мужчин. Он был нежным, мягким. Он слушал, он интересовался моим мнением. Говорил, что у меня глаза чернее чернозёма.

На губах тёти Инайи появляется улыбка, а в глазах горечь, и я сжимаю её руку сильнее. Её взгляд затуманивается и будто уходит в прошлое.

— Вы его любили? — Спрашиваю очевидное.

— Конечно. Мы мечтали переехать в Санкт-Петербург, я хотела поступить в университет. Первый год мы тайно переписывались и скрывали наше общение, а когда мне исполнилось восемнадцать, он приехал к родителям просить моей руки.

— И что? — Поторапливаю её неспешный рассказ. У меня дыхание сбивается, я будто сама проживаю её историю. Вижу её юной, красивой и влюблённой. Представляю их свидания в нашем селе у родника. Слышу шёпот среди камней.

— Отец отказал ему, конечно. Знаешь, мне тогда казалось, что они не могут вынести моего счастья. Будто оно под запретом в нашей семье. Словно это что-то недостойное. Твой дедушка даже не кричал на меня, не бил тем более. Просто сказал прекратить. Или он это прекратит. Я рассказала Антону, и он не испугался. Он на протяжении двух лет к нам ездил, не сдавался. — Инайя говорит это с таким надрывом, что я уже предчувствую что-то страшное. — Однажды приехал с шкатулкой, набитой золотом, бороду отрастил, хотел показать родителям серьёзность своих намерений.

— И? — У тёти пальцы дрожат, и я глажу ей руку.

— Это была последняя его поездка. Я слышала, как отец ему на прощание сказал, что наши горы не принимают чужаков. Наши горы опасны и непредсказуемы, и только мы их знаем. Это была его последняя поездка. Утром машину нашли в ущелье. Официально несчастный случай, — тётя начинает плакать, а я в красках представляю сброшенный в ущелье «Роллс-Ройс» и сама еле сдерживаю эмоции. — Через полгода я вышла замуж за Карима. Он хороший человек. Любит меня и детей. Жизнь пошла своим чередом, но…

— Вы его не забыли, — тихо заканчиваю за неё.

— Любовь, Амаль, — Инайя разъединяет наши руки, — это в первую очередь желание самого лучшего для другого. Это жертвенность. Я бы всё отдала за жизнь Антона. Лишь бы он жил, лишь бы был счастлив, пускай и без меня. Иногда ради любви надо отпустить, чтобы спасти. Сломать себя, Амаль. Потому что наши законы чести и горы и в правду не любят чужаков. Твой певец уже на краю ущелья, Малёк. Спаси его, пока не стало поздно.

Инайя встаёт и уходит, не оглядываясь. Я обнимаю себя руками и снова плачу. Это не просто разговор, не просто история, это даже не намёк, а прямая угроза. Инайя поделилась со мной своим прошлым и намекнула на моё будущее.

Шмыгаю носом и думаю, отец её послал или это её собственная инициатива? Но, признаю, эффективно.

Накрываюсь одеялом с головой, снова начинает раскалываться голова, и жар возвращается. Я проваливаюсь в сон и просыпаюсь, когда чувствую, как Айнур прикладывает мне мокрое полотенце ко лбу. Меня то колют, то отпаивают, а я почти ничего не чувствую. Мир расплывается. Нет ни сна, ни снов. Только непрерывный, низкий гул в голове, как шум водопада, под который тонут все мысли.

Под утро проваливаюсь, но просыпаюсь от шороха.

— Как ты? — Айнур в пижаме забирается под моё одеяло и обнимает меня. — Вроде температуры нет.

— Получше, — отвечаю сиплым голосом.

— Вчера здесь Джаримовы были! И Мансур! Они с папой на заднем дворе долго о чём-то говорили!

— Айнур, не сейчас! Я не хочу сейчас о них думать.

Сестра не понимает, что у меня голова болит и трещит, рассказывая о вчерашнем вечере. Никогда бы не подумала, но когда приходит мама и просит её выйти, я с облегчением вздыхаю. Хочется покоя, а не пустых разговоров.

Я вижу в маминых руках шприц и поворачиваюсь на живот. С грустью отмечаю, что подушка больше не пахнет порошком. Мама делает укол и, как обычно, сразу не уходит.

— Мы с отцом нашли решение, — тихо сообщает. — Убедили Джаримовых, что вся эта история — слухи и пиар. Что в академии тебя оклеветали, а этот… музыкант решил на этом пропиариться. А ты, глупая, решила сорвать свадьбу. Свадьбу перенесли на лето. Даже с рестораном решили, Анзоровы сына женят. Пусть всё уляжется.

Внутри слабо возрождается надежда. Лето. До лета можно что-то придумать. Можно вырваться. Связаться с Федей. Сбежать.

— Хорошо, — шепчу в подушку. По крайней мере не будет несчастного случая в ущелье. Мне надо согласиться.

— Знаешь, — мама гладит меня по спине, но мне неприятно. — Я, как женщина, понимаю тебя. Первые чувства, первый телесный опыт. Это волнующе. Я дам тебе послабление, разрешу встречаться с Мансуром до свадьбы. В рамках разумного, конечно. Привыкни к нему, пойми, что бояться нечего. Единственное… Нужно доказать им, что ты девственница. Документально.

Я переворачиваюсь, сажусь и смотрю на неё, не понимая. Непрозвольно из меня вырывается смешок, а потом начинается неконтролируемый нервный хохот.

— Удачи! — Сквозь безумный смех произношу.

— Мы тебя зашьём, — Мама хватает меня за запястье, её пальцы впиваются в кожу. — Прямо сейчас. Поедем в соседнюю республику, там сделают. Я договорилась, никто не узнает. И всё, Амаль, забудем обо всём, как о страшном сне.

От ужаса и нелепости у меня перехватывает дыхание. Они даже это хотят у меня отобрать. Немыслимо. В голове не укладывается.

— Нет, — выдавливаю я. — Ни за что!

— Придётся, — жёстко бросает мне. — Связанной отвезут, если надо.

Я смотрю на мать и понимаю, что она не шутит. Сейчас мне хочется, чтобы мы сами свалились в ущелье.

Мама не отводит взгляд и даёт мне понять, что больше церемониться со мной не будут. Будто это выбор. Либо его ждёт судьба Антона, либо я подчиняюсь. Ломаюсь, как сказала Инайя. Я слышу каждый удар сердца и понимаю, что не готова сломаться, не готова пожертвовать нами.

В этот момент дверь распахивается, и я машинально поворачиваюсь. На пороге стоит тётя Инайя. Она дышит часто, глаза горят странным возбуждением.

— Сваты приехали, — выпаливает.

— Какие ещё сваты? — Переводит на неё взгляд мама.

— Аида — моя троюродная сестра. С Мадиной Идаровой и Нелли Иналовой. Там такое! Вся улица смотрит. Одевайся, надо принять.

— Идаровы? Иналовы? На счёт Усманчика что ли?

— Нет, — тётя качает головой, и её взгляд переходит на меня. — Амаль хотят засватать.

— Амаль? — Мама смотрит на меня со скепсисом, вскакивает и подбегает к окну. Я медленно, как во сне, следую за ней. Инайя тоже подходит.

Мы выглядываем.

Внизу, перед нашими воротами подобие блатной сходки. Три чёрных «Гелендвагена», из которых мужчины вытаскивают корзины с цветами и заносят к нам во двор. Три женщины руководят грузчиками, которые таскают какие-то подарочные коробки и огромные бумажные пакеты. К нам во двор заезжает коневозка, а чуть поодаль, посреди улицы, на самом видном месте припаркован автовоз с белым «Роллс-Ройсом», на капоте которого красуется огромный бархатный чёрный бант.

Ничего не понимаю. Кто это такие вообще? Первый раз эти фамилии слышу. И, судя по маминому изумлению, она тоже.

— Что же, — собравшись говорит мама. — Гость в доме — Бог в доме. Пойдём встречать. Амаль, приведи себя в порядок и спускайся.