37. Амаль

Федя внезапно отключается, а у меня рука дрожит так, что я едва не роняю чужой телефон. В ушах ещё звенят мои слова: «Поклянись, что оставишь». Сказала с болью. Выдавила из себя. Кажется, сделала то, что должна была. Спасла его. От их ярости, от наших гор, от наших законов, которые не прощают чужаков.

Ставлю точку. Всё. Конец этому безумству.

И тут же, как предательская киноплёнка, перед глазами проносятся кадры той жизни, которой у меня никогда не будет. Я встречаю его с концертов, делаю ему массаж головы, а он засыпает у меня на коленях. Мы путешествуем. Я не прячу лицо. Я не подстраиваюсь. Я просто живу. Рядом с ним.

Чувствую во рту невыносимую горечь. Всё-таки он совершил красивый поступок. Проявил уважение. А женщины, которые приехали меня сватать, смотрели на меня не как на испорченный товар, а с огромным почтением. Будто я принцесса, достойная самого лучшего. Их слова, их напутствия были тёплыми, искренними. Впервые за эти кошмарные дни я почувствовала себя не грязной, а ценной.

Но родители… Их яростные лица я не забуду никогда. Отчего такая ненависть? Почему они так унижены? А теперь ещё и Джаримовы приперлись, требуя объяснений. Я хотела с Федей обрести свободу, а загнала себя в ещё более тесную клетку с двойными решётками.

Делаю глубокий вдох, вытираю ладонью мокрое лицо. Надо выбираться из шкафа, куда я забилась, чтобы позвонить. Надо возвращаться в реальность, где меня ждут крики, упрёки и скорая поездка «на операцию». Я уже нащупываю рукой дверцу, как вдруг телефон в моей руке начинает вибрировать и звонить.

Я судорожно нажимаю кнопку принятия вызова и прижимаю телефон к уху, замирая в темноте среди вещей.

— Извини, Амаль, очень важный звонок был, — Федин голос в динамике звучит иначе. Нет растерянности, что была несколько минут назад. Он уверенный и собранный. — Амаль, вот теперь я тебе клянусь.

Моё тело непроизвольно пропускает через себя удар, хотя я сама этого от него требовала. Оказывается, я не готова была ставить точку. Совсем. И сейчас мне ещё тяжелее. Словно последняя надежда окончательно ускользает от меня.

— Клянусь, что никогда не перестану за тебя бороться, — ошарашивает меня Фарах. — Обещаю, твои родители дадут благословение. Дождись пятницы, хорошо? Амаль? Ты меня слышишь?

— Федь, о чём ты? Что в пятницу? — Делаю усилие над собой и наконец отвечаю. Я не успеваю ни за своими мыслями, ни за его. Я будто попала в горную реку с сумасшедшим течением, и меня швыряет из стороны в сторону.

— В пятницу тебя прилетит сватать Шейха Омана Хаджар, Райхан Каударова и заодно муфтий их республики.

Я замираю. Мозг отказывается обрабатывать эту информацию.

— Что? Шейха Омана? — Перед глазами сразу предстаёт степенная женщина в роскошных шёлковых одеяниях и её фирменном тюрбане, и я отказываюсь верить в это. Такое просто невозможно. — Федя, не шути!

— Маленькая моя, я утратил способность шутить. Я тебе рассказывал в ту ночь про своего друга Халида. Помнишь? Он помог. Его мама прилетит за тобой, — Федя тяжело вздыхает. — Амаль, просто поверь мне ещё раз. В последний. Обещаю, я тебя больше не подведу.

Я прячусь от родителей в шкафу, чтобы поговорить по телефону, который в коробке конфет мне передала незнакомая женщина, и не могу даже себе представить всё это наяву.

Пока мои родители хотят меня зашить, залатать, как порванную вещь, на другом конце света ко мне собирается королева? Нет, этого не может быть. Может, он действительно клоун, как говорит папа, и просто издевается? Играет со мной? А эти добрые женщины? А подарки для всей моей семьи? А безумно дорогой автомобиль? Жеребец? Это поступки, а не игра. Даже тот же Гуссейн, которого Федя устранил.

И, несмотря на все противоречия, я иду против всей нашей логики, против страха, против ужаса, который ждёт меня за дверцей шкафа. Где-то глубоко внутри, как крошечный росток сквозь асфальт, пробивается она. Надежда. Безумная, опасная и невероятная.

— Хорошо, — выдыхаю я шёпотом в трубку. — Я тебе верю.

— Амаль, — звучит Федя так реально, так близко, будто он здесь, со мной. И я понимаю, что хочу с ним так бесконечно болтать, сидя в шкафу. Понимаю, что его толком не знаю, а скучаю. И мне становится страшно, что все правы. А что если он не осознаёт всей серьёзности и просто хочет меня спасти? А я уже воздушные замки строю. — С Усманом всё в порядке. Он под присмотром. Скоро объявится, сам всё расскажет. Не переживай за него. Хорошо?

— Спасибо, — выдыхаю я. — Огромное тебе спасибо.

— Да о чём ты? — Спрашивает с какой-то усталостью в голосе.

Мы молчим и слушаем дыхание друг друга. Я не хочу отключаться, а он ничего не говорит. И я решаю прояснить.

— Федя… — начинаю я неуверенно, сжимая телефон в потной ладони. — А наш брак… он же будет настоящим? Не фиктивным?

— В смысле фиктивным? — слышу его тихий, тёплый смех в трубке.

— Ну, может, ты просто хочешь вытащить меня из этой всей ситуации. Помочь. Ты сам говорил.

— Я на настоящий рассчитываю, Амаль. Со всеми вытекающими. Но… как ты решишь. Только если ты сама захочешь.

От его слов становится и тепло, и неловко. «Со всеми вытекающими»… Моё тело помнит, что это значит, и по коже пробегают мурашки.

— Я… я тоже хочу настоящий, — признаюсь шёпотом, чувствуя, как щёки пылают даже в темноте. — И… я скучаю. По тебе.

— И я по тебе, — его голос становится ниже, интимнее. — Я сегодня был на такой странной процедуре. Лежал в полной тишине и темноте в солёной воде, и знаешь, о ком я думал? Только о тебе. Вспоминал твой запах, вкус. Какая ты невероятная.

Я зажмуриваюсь, прижимая ладонь к горячей щеке. Его слова текут по мне, как тёплый мёд, смешиваясь со стыдом и диким, запретным желанием.

— Ты моя гурия, Амаль, — шепчет он, и от этого слова всё внутри сжимается и тут же расправляется, наполняясь странной нежностью и трепетом. — Я так тебя хочу. Так жду момента, когда снова смогу к тебе прикоснуться.

— Федя, — смущаюсь сама своей реакции.

— …вспоминаю, как ты вздрагивала от каждого моего прикосновения, — шепчет Федя, и его дыхание будто касается моего уха. У меня мурашки разбегаются по шее. — Ты такая отзывчивая. Нежная. Я хочу снова тебя почувствовать.

Я сижу, сжавшись в комок в темноте шкафа, и слушаю. Щёки пылают, между ног возникает знакомое, стыдное тепло. Его слова рисуют картины такие яркие, что я почти чувствую его губы на себе. Это страшно и безумно сладко.

— Фарах… — выдыхаю я, и голос звучит хрипло от желания.

— Да, Амаль, вот так, — продолжает он, ещё тише, ещё интимнее. — Хочу, чтобы ты меня так звала. Хочу…

И в этот миг, когда я уже почти готова провалиться в это греховное, сладкое блаженство, снизу доносится грохот. Звон бьющегося стекла или фарфора. Лязг металла. Затем до меня долетает мужской голос, но не низкий бас отца.

Мне не знаком этот истеричный, выкрикивающий что-то неразборчивое, противный голос. Слышу отца. Он, как всегда, разговаривает спокойно и монотонно. Явно хочет прекратить эту истерику.

Что-то стряслось...

Я слышу тяжёлые, неуклюжие шаги внизу и очередной грохот, будто что-то опрокинули. И тут же быстрые, лёгкие шаги, несущиеся по лестнице. К моей комнате.

— Мне… мне надо, — шепчу я в трубку, уже вылезая из шкафа. — Кто-то идёт. Я перезвоню.

Не жду ответа, сбрасываю. Телефон в моей руке кажется раскалённым, и я его судорожно пытаюсь выключить. Взгляд мечется по комнате, и наконец я понимаю, что надо засунуть его под матрас. Едва успеваю выпрямиться, как дверь с силой распахивается.

— Амаль! — выдыхает запыхавшаяся мама. — Мансур приехал. Он… он в неадеквате! С ума сошёл! Устроил дикий скандал! Бьёт посуду, орёт на Ибрагима и своих родителей!

Наконец-то! Аллах меня услышал! Теперь родители поймут, за кого решили меня отдать. Сделают выводы. Увидят, что он наркоман и полный неадекват.

— Все знают, что Мансур ошалевший, мама, — говорю спокойно и даже хочу ей по секрету рассказать про Шейху Хаджар. Но мама хватает меня за руку.

Её пальцы впиваются в моё запястье до боли. Её лицо искажено от злобы, и эта злоба направленна на меня.

— Это ты его довела! — шипит она, и её шёпот полон ненависти. — Своим позором! Своими выходками! Ты и твой шут гороховый! Устроили представление на весь город! На всю страну! Мало нам было скандалов, теперь Алановы выложили видео со сватовством. Всем уже разослали! Какой стыд! Русский сватает по нашим традициям невесту! Нашу невесту! Иди теперь и успокаивай его!

Мама толкает меня в сторону двери. Я спотыкаюсь, едва удерживая равновесие. Смотрю на неё с мольбой, но понимаю, что ей руководит не материнская боль, а злобное, трусливое желание скинуть с себя ответственность и с этого мерзкого наркомана. Они и сейчас во всём винят меня.

Надежда, что вспыхнула после разговора с Федей, гаснет, оставляя после себя горький, едкий пепел. Они не прозрели. И не прозреют. Они на всё готовы ради своих скреп.

Снизу доносится новый раскат яростного крика и звон стекла. Мама с силой подталкивает меня в спину.

— Иди!