38. Фара

Я весь как на иголках. Не просто нервничаю. Я ходячий нервный срыв и концентрат никотина в человеческом обличье. Сердце ебашит с утра, как при лютой абстинентке. Сегодня. Уже сегодня.

Не сплю с пяти утра, всё по парку хожу. Для интереса смотрю шаги и охреневаю от тридцати пяти тысяч.

К главному входу подъезжает водитель Нелли, тушу бычок и подрываюсь к нему.

— Доброе утро! Я тут! — Перехватываю маму Эльдара и с интересом на неё смотрю. Одета, будто уже на свадьбу собралась.

— Нервничаешь? — Кивает мне.

— Есть такое, — признаюсь.

— Не переживай. У меня хорошее предчувствие. Шейха вот-вот приземлится, Райхан уже ждёт её. Мне пора.

— Что мне делать-то? Я не могу просто ждать! Давайте я с вами? В машине посижу.

— Что тебе делать? — Нелли смотрит на меня как на бомжа ущербного. — Умойся. Побрейся, наконец. Совсем себя запустил, мой мальчик. Поешь нормально. И сходи на флоатинг. Расслабься. Тебе нужен свежий вид, а то выглядишь как верблюд перед убоем.

— Я гулял, — оправдываюсь.

— Ты забил на себя. Стыдно людям тебя показать. Катенька, — окликает свою сотрудницу. — Позаботься о нём.

Провожаю Нелли, скуриваю последнюю сигарету в пачке и послушно плетусь за своей нянькой.

Катенька, впихнув в меня завтрак, провожает в процедурную.

Меня встречает улыбчивая девушка с опасной бритвой в руках.

— Рыбка, может лучше машинкой? — Всегда боялся этой темы.

— Доверьтесь мне, — говорит таким тоном, будто эскортница, а не цирюльница.

Единственный плюс этой херни, что мне так стрёмно, что я перестаю думать о предстоящем дне.

Наконец меня оставляют в покое. Выжил. Смотрю на себя — снова гладкий, как яйцо. Провожу рукой по щеке, прикольно, гладенько. Но глаза горят лихорадочным блеском. Видок психа.

Меня передают следующей девушке, и снова она с колюще-режущими. И этим аппаратом стрёмным. От одного звука мозги плавятся. Издеваются что ли?

— Не-не-не, рыбка, — отказываюсь от процедуры. — Мне только пилками делают, вот этого всего не надо.

— Без проблем, — улыбается девушка и достаёт пилки.

— И музыку выруби.

— Могу вашу включить, — краснеет, как рак.

— Избавь от такого удовольствия.

Сижу, терплю, пока она возится с моими пальцами. В это время прокручиваю в голове все варианты, где всё идёт к чертям.

Потом меня отправляют на массаж. Мужик вообще меня не щадит и словно кромсает мои мышцы. Боль отвлекает, но тревога не отпускает.

После всех манипуляций иду в зал. Жгу мышцы до боли и до темноты в глазах. Пот льётся ручьями, дыхание сбито. Пашу до тех пор, пока тело не становится ватным, а мозг пустым.

Сразу из зала отправляюсь добить себя окончательно пробежкой в парке. Бегу, как будто от кого-то убегаю или за кем-то гонюсь. Воздух рвёт лёгкие. Хорошо…

Прямо в парке обедую в ресторане и радуюсь, что еда наконец-то охотно заходит.

Возвращаюсь в отель выдохшийся, мокрый и практически дохлый. Принимаю душ. Стою под ледяными струями, а в руке телефон. Не могу даже на секунду расслабиться. Смотрю на чёрный экран. Ни звонка. Ни сообщения. Неопределённость убивает.

Катенька стучит в номер и говорит, что капсула для меня готова. Плетусь с надеждой на флоатинг. Может, правда поможет.

Ложусь в тёплую, плотную воду. Темнота. Тишина. На этот раз не думаю о ней. Невыносимо. Пытаюсь не думать вообще. Просто лечу. И, кажется, даже проваливаюсь в короткий, бездонный сон.

Выхожу оттуда другим. Собранным. Как пружина, сжатая до предела.

Телефон наконец оживает. Взгляд впивается в экран, но это не Нелли, а Лузгин.

— Приветствую, Анатолий Борисович!

— Привет, Федь. Хорошие новости! Только что доложили, что фрукт наш не симулирует. Гусейн этот действительно ничего не помнит. Вообще. Последний месяц всё чисто, а так провалы конкретные. Врачи говорят, что вряд ли в его мозг инфа подгрузится. — В его голосе слышна усмешка. — Удобно вышло.

— Да, — коротко отвечаю я. — Удобно. А Усман?

— Как договаривались. Друг твой передал его. Что делаем?

— Пока ждём. Держите.

Вешаю трубку. И почти сразу — новый звонок. Нелли.

— Федя, — не дожидается моего ответа. — Срочно собирай все вещи, мой водитель отвезёт тебя в аэропорт. Ты должен быть в Минеральных водах ровно в семь.

— Что? Почему? Что случилось?

— Не по телефону, — строго гаркает Нелли. — Тут связь плохая, и мне неудобно. У тебя час.

Не успеваю опомниться, как она разъединяет.

Адреналин ебашит в кровь такой дозой, что мир на секунду уплывает. Что стряслось? Нахуя аэропорт?

Действую на автопилоте. Бросаю всё в чемодан. Несусь вниз. У входа уже ждёт фирменный фургон Нелли. Водитель молча кивает и закидывает мой чемодан. Мы мчимся по трассе к Минеральным водам, а я не могу усидеть на месте. Каждая минута — пытка.

В аэропорту меня встречают двое в чёрном, проводят мимо всех терминалов, через служебные выходы прямо на лётное поле. В свете прожекторов стоит королевский борт Омана. Не Халидовский, посолиднее.

Быстро поднимаюсь по трапу внутрь. Меня приветствуют стюарды и провожают в салон. Он полон людей. Тихий гул разговоров. Я застываю в проходе, глаза бегают по лицам. Вижу муфтия в чалме. Вижу Нелли. Вижу маму Халида в изумрудной абайе. Людей Каударова и кучу незнакомых типов.

А потом я вижу её.

Амаль сидит в глубоком кресле у окна. Вся в чёрном, будто хочет раствориться в нём. Она очень бледная. На её левой щеке чёткий сине-багровый синяк. И ссадина. Губы искусанные до крови.

А глаза… Они просто пустые. Глубокие, тёмные, но пустые.

У меня внутри всё надрывается. Что они с ней сделали?

И в этот момент весь этот протокол, все эти шейхи, муфтии, правила приличия, наставления Нелли, всё перестаёт существовать. Мир сужается до неё. До этой сломленной, избитой девочки в кресле. Моей девочки.

Я не помню, как сдвинулся с места. Просто оказался перед ней на коленях.

Обхватываю её бёдра, прижимаюсь к ней и опускаю голову ей на колени. Вжимаюсь в чёрную ткань, прижимаюсь губами и целую её сквозь одежду. С закрытыми глазами. Вдыхаю её запах и надышаться не могу. Этот ебаный день закончился. Эта ебаная неделя прошла. Всё получилось!

В салоне воцаряется звенящая тишина. Я нарушил всё, что можно. Не поприветствовал Шейху. Не представился. Дотронулся до невесты при всех. Но в этот момент мне плевать. На весь мир.

Чувствую, как её холодные, дрожащие руки касаются моей головы. Сначала неуверенно. Потом сильнее. Когда её пальцы гладят бритую кожу, чувствую себя настолько круто, что на миг стрёмно становится.

Млею в её руках и сжимаю её изо всех сил. Мне на голову капают её слёзы, и я прижимаюсь к ней крепче.

Она со мной. Я смог. Я спас. Как дыхание приходит в норму, я поворачиваю голову и смотрю на неё. В её оживающие глаза.

— Всё кончилось. Всё. Я тут, — хрипло шепчу ей, чтобы никто больше не услышал.

Осторожно поднимаю голову с её коленей и перехватываю её ладонь. Она холодная, почти безжизненная. Я подношу её к своим губам, как делал тогда, в номере, и целую в тонкую, голубоватую венку на внутренней стороне запястья. Чтобы напомнить. Чтобы отогреть.

И вижу их.

Чёткие, тёмные отпечатки пальцев на её хрупком запястье. Синяки. Кто-то сжимал её с такой силой, что оставил чёрные следы.

Всё внутри мгновенно закипает, ослепляя меня яростью. Кровь стучит в висках, и я чувствую, как пульсируют вена на голове. Кто? Глаза сами поднимаются к ней, полные готовности тут же ринуться в бой, чтобы найти и размазать того, кто посмел.

— Всё хорошо, Фарах, — шепчет уверенно. Она поднимает вторую руку и проводит ладонью по моей щеке, стирая всё напряжение. — Альхамдулиллах. Мои тягости закончились. Всевышний дал мне облегчение. Через тебя.

Она смотрит на меня с таким достоинством и покоем, что я буквально чувствую, как моя ярость оседает.

Смотрю на неё и понимаю, что эта хрупкая, избитая девочка, только что вырванная из кошмара, держит всю мою выдержку в своих руках. В своём взгляде. В её тишине сейчас больше силы, чем во всех моих угрозах. В ней — целая вселенная. Моя вселенная.

Она моё спасение. Она сама мактуб. Моя тишина. И моя сила.

Я медленно поднимаюсь с колен. Они дрожат, но не от слабости. От переполняющего чувства, которому нет слов. Я наклоняюсь, целую её в лоб. Быстро, почти не касаясь. Халид говорил, что это приемлемо и допустимо.

Потом разворачиваюсь и иду через салон к его матери. Я останавливаюсь перед ней, склоняю голову в глубоком, почтительном поклоне, которого никогда никому не отдавал, и прикладываю руку к груди. Я видел Хаджар два или три раза, когда гостил у них лет в десять, и не знаю, как теперь к ней обращаться.

— Умм Халид*, — обращаюсь к ней на миксе арабского и английского. — Нет слов, чтобы выразить Вам мою благодарность. Я в неоплатном долгу перед вашим домом.

* Кунья — часть арабского имени, которая указывает на наличие ребёнка. Лучшей заменой имени может выступать кунья. В большинстве случаев она образуется путём сложения слов Абу (в переводе с арабского означает «отец») или Умм («мать») и имени ребёнка человека. (Прим. автора)

Поднимаю глаза и встречаю её взгляд. Мудрый, всепонимающий. В уголках её глаз собираются лучики тёплой, одобрительной улыбки. Она прикладывает руку к груди и молча кивает. Этого кивка достаточно.

Я разворачиваюсь от Шейхи, и мой взгляд падает на Нелли. Она сидит рядом с женой Каударова и вся просто светится от счастья. Она ловит мой взгляд и энергичным жестом показывает на пустое рядом с Амаль. Потом беззвучно хлопает в ладоши, и её улыбка такая широкая и ослепительная, что мне невольно хочется улыбнуться в ответ. Райхан улыбается сдержаннее, по-восточному, но в её глазах читается одобрение и лёгкое удивление — вероятно, от всей этой «романтики» на королевском борту.

Я киваю им, ощущая странную смесь неловкости и благодарности, и возвращаюсь к Амаль. Беру её за руку. Осторожно, обходя синяки, и сажусь в кресло рядом. Только сейчас, опускаясь на сиденье, я поднимаю взгляд и вижу, что прямо напротив нас, через проход, сидят женщина с девочкой.

Догадываюсь, что это мать Амаль и её младшая сестра. Девочка смотрит на меня с таким восторгом и фанатичностью, что я даже смущаюсь.

Распрямляюсь в кресле и не знаю, как себя вести. Я не заметил их, когда входил.

Я медленно поднимаю глаза на свою почти уже тёщу. Ожидаю увидеть осуждение. Стыд. Злость. Я готов ко всему. К упрёкам, к молчаливому презрению.

Но на её лице застыли слёзы, и она не смотрит на меня. Она смотрит на наши с Амаль соединённые руки. На то, как мои пальцы бережно обхватывают ладонь её дочери, и она не может оторвать взгляда от наших рук.

Мне становится неловко, но я не выпускаю её ладони, поворачиваюсь к Амаль.

— А мы куда? — Спрашиваю, чувствуя, что борт трогается.

— К Каударовым, — тихо смеётся Амаль. — А ты что подумал?

— Ничего не думал, — улыбаюсь, видя, как она оживает, а на её лице снова заметен нур.