40. Амаль

Дверь закрывается за ним, и мы снова остаёмся одни.

Я стою посреди комнаты в этой нелепой ночной рубашке, я надела её, чтобы чувствовать себя защищённой в чужих стенах. А теперь стою в ней перед ним и чувствую себя полной идиоткой.

Но он смотрит на меня, не отрываясь. Его глаза блуждают по кружевному вороту, по длинным рукавам, по подолу, закрывающему щиколотки. В них смесь нежности и такого откровенного, нефильтрованного голода, что у меня подкашиваются колени.

Я не знаю, куда деть руки. Они живут своей жизнью, то скрещиваются на груди и сжимают локти, то я вспоминаю про синяки на запястьях и прячу их в складки ткани.

— Ты… — начинаю я и замолкаю. Язык не слушается.

— Что? — его голос хриплый, мягкий.

— Ничего. Просто… Ты здесь.

— Здесь, — соглашается он. И не двигается. Будто даёт мне время привыкнуть к его присутствию.

Между нами метр. Всего метр. Но этот метр словно пропасть. Он сегодня видел меня в самолёте, видел разбитой, униженной. А теперь я стою перед ним в ночной рубашке, и во всём этом есть что-то неправильное. Слишком интимное. Слишком уязвимое.

Вдруг сейчас войдёт мама? Или Айнур? Или, упаси Аллах, Нелли?

Я делаю шаг назад, к двери. Не глядя на него, нащупываю за спиной язычок замка и запираю комнату.

Мы заперты.

Облегчение накатывает волной. Я прислоняюсь спиной к холодному полотну и позволяю себе выдохнуть.

— Ты не должен был приходить, — говорю я, и голос наконец звучит ровно. — Нелли сказала…

— Я знаю, что сказала Нелли. — Он всё ещё не двигается. — Но у меня правда голова болит.

— Врёшь?

— Вру, — соглашается он. И улыбается. Так открыто, так по-мальчишески, что вся моя неловкость начинает таять.

Мы молчим. Я слышу его дыхание, своё сердце и гул кондиционера.

— Кто-то может войти, — шепчу я и понимаю, что боюсь совсем не этого. Боюсь своих желаний. Боюсь его желаний.

— Я зашёл поцеловать тебя перед сном, Амаль, — хрипло говорит Федя и делает ко мне шаг. Он улыбается. Его улыбка медленная, тёплая, рождается где-то в уголках его глаз и сползает к губам. Ещё один шаг. Он останавливается в миллиметре от меня, не касаясь. Ощущаю его дыхание на своих ресницах. Он наклоняется ко мне, и я закрываю глаза. Его губы касаются моего лба. Такие мягкие. Такие сухие. Благоговейные. Я чувствую, как всё внутри переворачивается от этой нежности, и он отстраняется. Я открываю глаза. — Нелли сказала не сметь к тебе прикасаться. Даже не сметь смотреть на тебя. А я смотрю. Не могу перестать. Хочу постоянно смотреть.

Его глаза бегут по моему лицу, по ключицам, по рукам, сведённым на груди. В них голод. Но голод, который он держит на коротком поводке.

Я смотрю на него. На этого огромного, сильного мужчину, который стоит передо мной, придумав идиотский предлог с головной болью, только чтобы оказаться здесь, и та Амаль, что знает его, что молчала две недели, пряталась по углам и боялась собственного голоса, вдруг оживает.

Я медленно, очень медленно опускаю руки, берусь за подол своей ночной рубашки и тяну ткань наверх. Его взгляд следует за моими пальцами.

Прохладный воздух комнаты касается моей кожи. Он почти ледяной. Но я не дрожу. Я стою перед ним абсолютно голая, и в этом нет ни капли того стыда, что сжигал меня в нашу первую ночь. Его взгляд меня согревает и раскрепощает.

— Я разрешаю, — говорю я тихо, — и касаться. И смотреть. И я хочу знать, что ты мне не успел тогда сказать по телефону. Чего ты хочешь?

Он не двигается. Смотрит. Его кадык дёргается, когда он сглатывает. Взгляд скользит от моих глаз к плечам, к груди, к животу, к бёдрам. В нём нет пошлости. В нём снова то изумление. Как будто он действительно видит перед собой не просто женщину, а гурию. Как будто ему открыли дверь в райский сад и сказали: «Она твоя».

— Амаль, — выдыхает он. — Я так скучал.

Он сокращает расстояние до нуля. Его руки ложатся на мою талию, и это прикосновение, как и тогда, обжигает, как разряд молнии. Он притягивает меня к себе, я вжимаюсь в него, в его твёрдую грудь, в его тепло, в запах.

Он медленно гладит мою спину, от лопаток до поясницы, и я оживаю от прикосновения его горячих рук. Я чувствую каждую линию его ладоней, каждую текстуру.

— Как давно мы знакомы, Федя? — шепчу я ему в шею.

— Ровно две недели. — Его голос вибрирует у меня на коже.

— Фарах, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо и заглянуть ему в глаза. Касаюсь пальцами его груди. Чувствую, как под моими пальцами бешено колотится сердце. — Сотри эти две недели из моей головы. Будто мы и не расставались. Будто всего этого не было.

Он перехватывает мою руку. Прижимает ладонь к своим губам. Целует медленно, тягуче.

— Амаль, — шепчет в кожу. — Ама…

Он подхватывает меня на руки, и я обвиваю его ногами, зарываюсь носом в шею. Пахнет тем особенным, только его запахом, по которому я сходила с ума все эти дни в машинах, самолётах, камерах, больницах. Я вдыхаю его жадно и поверить не могу, что всё наяву.

Он опускает меня на кровать и, не разрывая зрительного контакта, быстро раздевается, ложится рядом, притягивает к себе. Его руки на моей спине — горячие, настойчивые. Он гладит меня так, будто учит наизусть.

— Я каждую ночь вспоминал, — шепчет он, касаясь губами моего виска. — Как ты пахнешь. Как вздыхаешь. Какая у тебя кожа. Не мог уснуть.

Я касаюсь его бока, там, где под моими пальцами проступает рельеф татуировки. Веду по изящным арабским буквам: فرح.

— Я хочу такую же, — признаюсь шёпотом. Теперь точно уверена. — Чтобы ты всегда был со мной.

— Не надо, — говорит хрипло и перехватывает мою руку, целует пальцы. — Я и так буду с тобой.

Он отпускает мою руку, наклоняется и целует меня. Медленно, с той бесконечной нежностью, от которой у меня подгибаются пальцы на ногах. Его губы мягкие, кожа идеально гладкая, ни следа щетины, только запредельная бархатность. Я провожу ладонью по его скулам, по голове. Он абсолютно гладкий, как полированный камень. Скольжу пальцами по затылку, по вискам.

— Нравится? — выдыхает мне в губы, прикрывая глаза.

— Очень, — отвечаю я.

— Для тебя старался, — усмехается и целует уголок моих губ.

Его поцелуй углубляется. Язык касается моего, и я выдыхаю ему в рот такой неприлично громкий стон, будто отпускаю всё, что копилось во мне четырнадцать дней. Он целует меня так, будто мы на краю света. Будто мы последние люди на земле.

Его губы отрываются от моих и начинают путешествие. Лоб. Веки. Переносица. Скулы. Челюсть. Каждое прикосновение, как глоток кислорода. Он доходит до шеи, и я запрокидываю голову, открывая ему всю эту беззащитную, пульсирующую линию. Он целует её медленно, смакуя, оставляя влажный след.

— Федя, — выдыхаю я, и мой голос — это сплошная вибрация.

— Я здесь, Амаль, — шепчет он в яремную впадину. — Я никуда не уйду.

Его губы скользят ниже, к ключицам. Он обводит языком косточку, и я выгибаюсь, впиваясь пальцами в его плечи. Мои ноги сами расцепляются, пуская его ближе. Он ложится на меня, но не давит — держит вес на локтях, окружает, накрывает, защищает.

— Совершенная, — шепчет он, глядя на меня своим благоговейным изумлением. — Моя гурия.

Он касается губами соска, и мир взрывается. Дыхание перехватывает от этой медленной, бесконечной ласки. Он обводит сосок языком, вдыхает, целует, дует на влажную кожу. Я вжимаюсь в простыни, ловлю ртом воздух.

— Ты такая чувствительная, — его голос вибрирует на моей коже.

Он отрывается от груди и целует меня снова. И это уже не нежность, а голод. Накопившийся, дикий, вырвавшийся на свободу. Он целует меня так, будто хочет выпить до дна. Я отвечаю тем же.

Его руки на моём теле повсюду. Он гладит живот, бёдра, внутреннюю сторону бедра, и я вздрагиваю, когда его пальцы касаются меня там.

— Можно? — выдыхает он мне в губы.

— Да. Тебе всё можно, — шепчу в ответ.

Его палец скользит внутрь, и я вскрикиваю от неожиданности, от полноты ощущений. Он двигается медленно, изучая, запоминая, находя ритм, от которого внутри начинает закипать тягучее, сладкое тепло.

— Федя…

— Да, моя аномалия, — шепчет он. — Я знаю.

Он добавляет второй палец, и я уже не сдерживаю стонов. Они срываются с губ, горячие и неприличные. Но мне всё равно. Пусть слышат. Пусть знают. Я принадлежу себе. Я принадлежу ему.

Он продолжает целовать меня, глотая стоны, а потом он спускается ниже. Гораздо ниже.

Я чувствую его дыхание на своём животе, и меня накрывает воспоминание. Та ночь. Его губы на моей коже. То, с чего он начал тогда и о чем я постоянно тайно мечтала.

— Федя… — выдыхаю я, когда он вытаскивает из меня пальцы.

— Сегодня ты готова, — Его пухлые губы расплываются в довольной улыбке, и он опускает голову.

Его губы касаются моего живота. Чуть выше пупка. Он нежно целует кожу, почти невесомо. Потом ещё раз. Ещё. Его язык выводит медленные, ленивые узоры, и я впиваюсь пальцами в простыни.

Он целует ниже. Ещё ниже. Его губы находят чувствительную впадинку у бедра, и я вздрагиваю всем телом. Его руки ложатся на мои бёдра, раздвигают их медленно, бережно, спрашивая разрешения.

— Да, — выдыхаю я. — Пожалуйста.

— Этого я и хотел, — улыбается мне в кожу. И накрывает ртом самое сокровенное место.

Мир взрывается.

Это не так, как в первый раз. Тогда это было шокирующее открытие, сладкое, почти невыносимое. Сейчас это возвращение. Я помню его касания, его дыхание, его язык. Моё тело отзывается мгновенно, благодарно, распахнуто.

Он двигается медленно. Изучающе. Он не торопится. Он смакует, дразнит, доводит до исступления. Его язык то мягкий, то настойчивый выписывает круги, и с каждым движением внутри меня закручивается тугая, сладкая спираль.

— Федя… — мой голос — сплошной стон. — Федя, я…

— Я знаю, — шепчет он, не отрываясь. — Я чувствую.

Он ускоряется. Его пальцы впиваются в мои бёдра, удерживая, не давая вырваться. А я и не хочу вырываться. Я хочу утонуть в этом. Раствориться.

Спираль закручивается туже. Моё дыхание сбивается, я ловлю ртом воздух, вцепляюсь в его гладкую голову и вдруг понимаю, что больше не могу терпеть.

— Фарах! — выкрикиваю я.

Волна накрывает с головой. Тёплая, безбрежная, долгая. Я выгибаюсь и закусываю свою ладонь, чтобы заглушить собственный крик. Моё тело пульсирует в такт его языку, и это длится, длится, длится…

Когда я прихожу в себя, он уже рядом. Смотрит на меня с этим своим благоговейным изумлением. Проводит большим пальцем по моей влажной щеке.

— Ты плачешь, — шепчет он.

— Это… — Я пытаюсь отдышаться. — Это от счастья.

Он целует мои слёзы. Каждую по очереди.

— Я так скучал по твоему голосу, — шепчет он мне в висок. — Когда ты так меня зовёшь.

— Фарах, — послушно повторяю я.

— Да. Вот так.

Я обнимаю его за шею, притягиваю к себе. Он ложится рядом, и я чувствую всем телом, как он напряжён. Как хочет меня, но вместо того чтобы продолжить, он вдруг замирает. Смотрит на меня с этим своим странным выражением лица, смесью нежности и какой-то мальчишеской неловкости.

— Подожди, — говорит он хрипло.

— Что? — я распахиваю глаза. — Федя, только не говори, что опять нужно что-то подписать.

Он замирает на секунду. А потом начинает смеяться. Тихо, в плечо, утыкаясь носом мне в ключицу.

— Нет, — выдыхает он сквозь смех. — Уважаемые люди уже всё подписали.

Я тоже смеюсь. Впервые за весь этот бесконечный день или неделю, или месяц. Я не знаю…

И этот лёгкий, почти детский смех разбивает последнюю корку напряжения.

Он отрывается от меня и тянется к своим брюкам, валяющимся на полу. Я смотрю на него в полном недоумении. Он шарит по карманам, достаёт телефон, что-то забивает, ищет.

— Федя, что там?

— Я должен тебе кое-что показать, — он поднимает на меня глаза, и в них пляшут чертики. — Для твоего спокойствия.

Он протягивает мне телефон. На экране скан какого-то документа. Мелкий шрифт, печати, латинские названия.

— Что это?

— Результаты анализов, — говорит он абсолютно будничным тоном. И показывает взглядом вниз, на себя. — Нелли заставила. Пришлось сдать всё, что можно. Я абсолютно здоров.

— Ты серьёзно? — Я смотрю на экран. Потом на него. Потом снова на экран.

— Абсолютно. — Он забирает у меня телефон и откладывает его на тумбочку.— Можешь проверить лично.

Я чувствую, как щёки заливает краской. Но внутри не стыд. Что-то другое. Умиление. Нежность. Этот человек прошёл через унизительную процедуру, потому что хотел защитить меня. Даже от того, о чём я сама боялась спросить.

Я смотрю на него и вдруг понимаю, что я до этого не позволяла себе просто посмотреть. В ту ночь я отворачивалась, прятала глаза, смотрела куда угодно, только не туда. Стеснялась. Боялась.

А теперь не боюсь. Теперь мне можно.

Мой взгляд скользит вниз. По его груди, по животу, останавливается на безумно мужественных и красивых косых мышцах и устремляется ещё ниже. Я смотрю. Долго. Внимательно.

Федя замирает под моим взглядом. Не дышит.

Он красивый. Я не знала, что это слово можно применить к… этому. Но он очень красивый. Сильный. Заманчивый. И там он абсолютно, полностью, тотально чист от татуировок. Ни одного узора. Ни одной линии. Девственная кожа среди всего этого чернильного великолепия.

— У тебя здесь… — я касаюсь пальцем его лобка, чуть выше основания. — Ничего нет.

— Не успел. Ну, видимо, — он усмехается, и его глаза игриво загораются. — Это теперь твоя территория.

— Хорошо, — говорю я тихо. — Я подумаю, что здесь набить.

— Думай. У тебя вся жизнь впереди.

Я улыбаюсь от этой шалости и целую его. Сегодня я не украду свой момент, не зароюсь лицом в подушку, я буду смотреть на него, я буду вся принадлежать ему, а он мне.

Когда он медленно, бережно, глубоко входит в меня, я чувствую, как моё тело теперь принимает его без боли. Без страха. С той благодарной, распахнутой готовностью, которую не могу объяснить словами. Он двигается размеренно, и каждый толчок отдаётся во мне пульсацией чистого, невыносимого счастья.

— Ама, — шепчет он мне в губы. — Ама, Ама, Ама.

Я обнимаю его за шею, глажу гладкую, выбритую голову, провожу пальцами по вискам, по затылку. Он прикрывает глаза и выдыхает мне в плечо — длинно, расслабленно, будто я снимаю с него всю тяжесть мира.

Его кожа идеально гладкая. Ни щетинки. Я скольжу ладонями по его спине, по лопаткам, вниз к пояснице и не могу насытиться этой мягкостью.

— Ты как шёлк, — шепчу я.

— Это всё ты, — выдыхает он мне в ключицу. — Размягчила.

Я улыбаюсь. Провожу ногтями вдоль позвоночника легко, едва касаясь. Он вздрагивает, сжимает меня крепче, двигается увереннее, глубже.

Хорошо. Так хорошо…

Но мне этого мало.

Я хочу постоянно видеть его лицо. Хочу целовать его, когда он во мне. Хочу смотреть в его глаза в тот момент, когда мы оба потеряем контроль.

— Федя, — шепчу я. — Я хочу… по-другому.

Он замирает.

— Как?

— Хочу быть сверху.

— Уверена? — Он смотрит на меня. В полумраке его зрачки расширены, почти поглотили радужку.

Вместо ответа я слегка толкаю его в грудь.

Он подчиняется мгновенно. Перекатывается на спину, садится со мной на край кровати, и я вдруг оказываюсь сверху, нависая над ним. Мои колени по бокам его бёдер, а руки на его плечах.

Я чувствую его внутри. Под другим углом. Глубже. Полнее.

— Ах… — выдыхаю я, и звук получается таким откровенным, что щёки вспыхивают.

Он смотрит на меня снизу вверх. Его руки ложатся мне на бёдра, направляют, но не торопят. Просто держат. Просто ждут.

— Как скажешь, — шепчет он. — Всё, что хочешь.

Я делаю вдох. Медленный, глубокий.

И начинаю двигаться.

Сначала неуверенно, боясь сделать больно себе или ему. Я двигаюсь медленно, раскачиваясь, находя тот угол, от которого внутри разливается тягучее, сладкое тепло.

— Да, — выдыхает он. — Вот так. Моя… Амаль…

Я открываю глаза. Я даже не заметила, когда их закрыла. И вижу его лицо прямо перед собой, в нескольких сантиметрах. Его рот приоткрыт, дыхание сбитое, влажное. В глазах темнота и свет одновременно.

Я наклоняюсь и целую его.

Это не поцелуй страсти. Я целую его медленно, глубоко, вкладывая в это движение всё, что не могу сказать словами. Он отвечает жадно и благодарно. Его пальцы впиваются в мои бёдра, но он не пытается перехватить инициативу. Он отдаёт её мне. Полностью.

Я отрываюсь от его губ, чтобы вдохнуть. Снова двигаюсь быстрее, смелее. Его дыхание сбивается в такт моим движениям.

— Фарах, — шепчу я. — Фарах, Фарах, Фарах.

Моё тело тетива, натянутая до предела. Я чувствую, как внутри закручивается тугая, сладкая спираль. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

— Я здесь, — доносится его хриплый, срывающийся голос. — Я с тобой. Я тебя держу.

И спираль разжимается.

Мир взрывается белым светом. Я выкрикиваю его имя громко и не сдерживаясь. Я чувствую, как он кончает внутри меня, как его тело выгибается, как его пальцы сжимают мои бёдра до синяков. Я чувствую всё.

— Фарах, — шепчу я в темноту, когда пульсация затихает.

— М-м?

— Ты моё счастье.

Он замирает. Секунду смотрит на меня, будто не веря. А потом вжимает в себе, так крепко, что кости хрустят.

— Я никогда, — шепчет он мне в волосы. — Никогда в жизни не слышал ничего прекраснее.