43. Фара

Усман останавливается как вкопанный. Поворачивается. В глазах всё та же ярость и желание вцепиться мне в глотку. Но я уже не смотрю на него.

Я смотрю на Амаль.

Она сидит на кровати, съёжившаяся, бледная, глаза огромные. Но когда наши взгляды встречаются, она улыбается.

— Фарах, — говорит она тихо. Мягко. Словно заклинание читает.

Я подлетаю к ней. Встаю между ней и братом. Наклоняюсь, касаюсь губами её лба и чувствую, как ярость уходит.

Реально уходит. Просто вытекает из меня, будто открыли кран. Остаётся только тепло и спокойствие. Она мой покой. Она реально меня уравновешивает.

— Собери пока свои вещи, — шепчу я ей. — Я разберусь.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу абсолютное, полное доверие. Она не уговаривает меня успокоиться, понимая, что сейчас будет, и я понимаю, что не подведу её.

Выпрямляюсь, разворачиваюсь к Усману.

— Пойдём поговорим, — бросаю батиным приказным тоном. Даю понять, что это не обсуждается.

Он смотрит на меня и на Амаль и выходит из комнаты.

В холле толкаю первую попавшуюся дверь. Оказываемся в пустой спальне, пропускаю его, закрываю дверь.

Поворачиваюсь.

— Если у тебя есть претензии к моей жене, — говорю я медленно, чеканя каждое слово. — Высказывай их мне.

— Это моя сестра, — цедит Усман. — Это наши семейные дела.

— Отныне нет.

Он дёргается, хочет перебить. Я не даю.

— Она моя семья. И если тебя не научили общаться с женщинами, будешь общаться с её мужчиной. То есть со мной. И отвечать за базар ты будешь передо мной.

— Да-да, — Усман сжимает кулаки. В глазах кипит бешенство. Игнорирую его пассивную агрессию, намереваясь агрессировать активно.

— Я второй день сдерживаюсь, — говорю я, делая шаг к нему. — Не раскрашиваю твоё ебало только потому, что ты её брат. Только потому, что мне сделали наставление, и я стараюсь к семье жены относиться терпимо.

Делаю ещё шаг. Подхожу почти вплотную.

— Но если ты не понимаешь по-хорошему, я опущусь на твой уровень. И объясню тебе по-другому.

Он не пасует. Смотрит в упор. Взгляд тяжёлый, злой.

— Ты такой борзой, — шипит он. — Под защитой своего бати и Каударова.

Я не бью. Пока.

Я прижимаю его к стене. Рывком. Локтем в грудь, фиксирую.

— Быстро же ты забыл, почему тебя за побои не привлекли, братец, — говорю тихо. — Напоминаю. Ты тоже под защитой моего бати. И моего кэша.

Усман пытается дёрнуться. Я давлю сильнее.

— Но одно моё сообщение, и ты останешься вообще без всего. Тебя вышвырнут из академии. И будешь овец тут пасти, джигит. — Замолкаю и смотрю ему в глаза. — А можешь быть достойным братом. И тогда всё у тебя будет ровно, Усман. Ровно.

— Ровно? Когда вы слили моего отца? — выплёвывает он.

— Не нужно было превышать полномочия. — Я отпускаю его. Отхожу на шаг. Даю воздух. Не забывай об этом. Никогда.

— Не забуду. — Усман трёт грудь. Смотрит исподлобья.

— И иди извинись перед сестрой, — говорю я.

— Я… — Он открывает рот, чтобы возразить.

— К твоему сведению, — перебиваю я. — Пока ты истерил, как баба, твоя сестра ни разу не пикнула. Не пожаловалась. Не обвинила. Ты её синяки видел? Ссадины? Что она в тюрьме сидела по указке вашего отца, ты в курсе? Что её чуть не изнасиловал Джаримов? И после этого ты смеешь пасть свою открывать?

Он молчит. Долго. Очень долго.

— Фар, — говорит он вдруг тихо. Голос севший. — Я не знал.

— Теперь знаешь.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

— Иди извиняйся, — бросаю через плечо. — Она ждёт. Хотя после того, что ты нёс, я бы на её месте тебя и на порог не пустил. Но она не такая. Она лучше нас обоих.

Выхожу в коридор. Пульс ебашит. Плевать. Я сделал то, что должен.

Даю ему зайти к ней, наматываю круги по коридору, не мешаю. Когда Усман, как побитый пёс, выходит от Амаль, захожу в комнату.

Она сидит на том же месте, где я её оставил. Подушка в руках, глаза в пол. Услышав шаги, поднимает голову.

— Всё хорошо, — говорю я сразу.

Она кивает. Слишком послушно. Слишком тихо.

— Собирайся, — я стараюсь говорить легко, будто ничего не было. — Мы едем в горы. Каударов устраивает что-то вроде пресс-тура. Мне надо отработать его покровительство.

— Хорошо, — говорит она. И снова кивает.

Я смотрю на неё. Что-то не так. Она соглашается, но внутри неё пустота какая-то. Или страх. Или… не пойму.

— И ещё, — добавляю я. — Надо будет сделать официальный пост, что я женился. Для лейбла, для медиа. Чтобы закрыть вопросы.

— Хорошо, — покорно повторяет она. Голос ровный, без эмоций.

— Амаль, — сажусь на кровать рядом. Смотрю на неё. Она не поднимает глаз. Молчит. — Иди сюда.

Я беру её за руку, тяну к себе. Усаживаю на колени. Она не сопротивляется, но и не обнимает. Сидит, как кукла.

Я беру её лицо в ладони. Большими пальцами глажу скулы, осторожно, чтобы не задеть синяк. Она поднимает глаза.

— Что случилось? — спрашиваю тихо.

— Федь, — голос срывается. — То, что Усман сказал… это правда?

— Отчасти, — говорю честно. — Я сейчас всё тебе подробно расскажу. Объясню.

— Ты не обязан, — перебивает она быстро. — Это ваши мужские дела.

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая всю жизнь слышала «не лезь», «не твоего ума дело», «сиди и молчи», и до меня доходит.

— Ты чего? — я чуть сжимаю её лицо в ладонях, заставляя смотреть мне в глаза. — У нас нет мужских и женских дел, Амаль. Есть наши дела. Общие. Я хочу, чтобы ты мне доверяла. И доверилась. Я не намерен ничего утаивать от тебя. Никогда.

Она замирает. Смотрит.

И я рассказываю.

Всё по порядку. Как Лузгин и Эльдар держали Усмана, но по-человечески. Как мой отец вышел на Хаджаева. Как они договорились за спинами у всех. Про Гуссейна, что это был несчастный случай, который Усман сам спровоцировал, но врачи сделали всё, что смогли, а амнезия — случайность. Удобная, но случайность. Про её мать, которая просила не вычёркивать их из жизни. Про Нелли, про Халида и его мать. Про то, как мы решали её судьбу, даже не спросив её.

— Мы теперь равноценные партнёры, — заканчиваю я. — Ты и я. Не я главный, не ты послушная. Партнёры. Если я что-то решаю, ты знаешь почему. Если ты против, то мы это обсуждаем. Договорились?

Она молчит.

Секунда. Две. Пять.

И вдруг по её щеке скатывается слеза.

— Амаль, — вытираю её.

— Я даже не осознавала, — шепчет она. — Что я теперь… не только свободна от того брака. И не только с человеком, которого…

Она замолкает. Опускает глаза. Слеза падает на мою руку.

Я жду.

— Которого я… — она не договаривает, но я я чувствую, что она не решается озвучить. Рано.

— Я знаю, — говорю я тихо.

Она поднимает глаза и вдруг она наклоняется и целует меня сама.

Не по-детски, не робко. По-настоящему. Вкладывая в этот поцелуй всё, что боится сказать.

Я отвечаю. Осторожно, бережно, потому что она сейчас разбита.

Она отрывается первая. Утыкается лбом мне в лоб.

— Федь, — шепчет она. — А что делать с моей учебой? Вдруг меня отчислят?

— Не волнуйся, — улыбаюсь. — Мой друг встречается с дочерью вашего ректора. Он мой должник. Договоримся. Вернёмся в Москву и продолжишь учиться. Не переживай.

— Правда? — Она смотрит недоверчиво.

— Правда.

Она выдыхает. Расслабляется в моих руках.

— Мне ректор сказала, что её дочь попросила мне помочь и удалить все посты, я бы хотела её поблагодарить.

— Поблагодаришь. Вернёмся в Москву, познакомишься со всеми. У меня много друзей в твоей академии учатся. Вы подружитесь. Они тебя прикроют. Но сначала я хочу с тобой кое-куда полететь.

— Куда?

— К океану. Хочешь?

— Хочу, — кивает.

— Куда?

— Куда скажешь, — робко отвечает.

— Амаль, — я чуть отстраняюсь, чтобы видеть её лицо. — Я серьёзно. Не надо «куда скажешь». Куда ты хочешь? Скажи.

Она смотрит на меня. Долго. Потом уголки её губ начинают дрожать. В улыбке.

— Я… я никогда не выбирала, — шепчет она. — Никогда не думала, что могу выбирать.

— Теперь можешь.

Она молчит. Думает.

— Хочу лететь с тобой над землёй, — улыбается. — Далеко. Где только мы вдвоём.

— Договорились. — Целую её в лоб. В нос. В щёку. В уголок губ. — Тогда собирайся. Нас ждут горы. И океан после них.

Она улыбается. По-настоящему. Впервые за сегодня.

— Да у меня и вещей особо нет, — говорит она, оглядывая комнату. Взгляд цепляется за ночную рубашку, валяющуюся на полу. Краснеет.

Я улыбаюсь.

— Хотел бы я тебе сказать, что потрачу на тебя…

Она замирает. Смотрит на меня. В глазах узнавание, улыбка, которая вот-вот прорвётся.

— Весь свой кэш, — шепчет она.

— Ты реально любишь мои треки? — ржу. Она у меня никак не вяжется с моей целевой аудиторией.

— Каждый, — признаётся она. И краснеет ещё сильнее.

Мы смеёмся. Оба. Просто стоим посреди этой каударовской комнаты и ржём, как идиоты.

Она первая успокаивается и быстро кидает свои вещи в сумку. Я беру её за руку.

— Пошли.

— Куда?

— Ко мне. Собираться.

В коридоре тихо. Все, кажется, разошлись по своим делам. Я веду её через двор, через холл, в своё крыло. Она оглядывается по сторонам с любопытством, но молчит.

Захожу в комнату. Она замирает на пороге.

— Что тебе собрать? — спрашивает угодливо.

— Ама, — я оборачиваюсь. — Я сам.

Она вздыхает. Она привыкла, что надо прислуживать, а я хочу, чтобы она привыкла к другому.

Я быстро кидаю вещи в чемодан. Она стоит в стороне и смотрит.

— Можно я надену эту твою толстовку? Она из моего любимого клипа, — спрашивает смущаясь.

Я сглатываю. Не укладывается в башке. Вообще не укладывается.

— Конечно, — не могу сдержать улыбку. Откладываю ей зипку и смотрю на неё. — Иди сюда.

Она подходит. Я усаживаю её к себе на колени. Обнимаю со спины, утыкаюсь носом в шею. Вдыхаю.

— Ты вообще осознаёшь, что ты моя? — шепчу ей в затылок. — Я до сих пор поверить не могу.

Она поворачивает голову, касается щекой моего лица.

— Я тоже, — шепчет в ответ. — Кажется, это всё сон.

— Мы распишемся, — говорю я. — У нас будет свадьба. С лютой тусовкой. И тогда ты осознаешь.

Она молчит. А потом поворачивается ко мне, смотрит в глаза. С таким обожанием, что у меня сердце останавливается.

— Можно я тебе признаюсь? — спрашивает тихо.

— Да.

— Когда я раньше танцевала под твои треки… — она закусывает губу. — Я представляла, что ты читаешь их мне. И обо мне.

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая мечтала обо мне, пока я даже не знал о её существовании. На её ресницы, на крошечную родинку на щеке, на робкий румянец, который заливает ей щёки, когда она смущается.

— Ты совершенная, — говорю я. — Ты вообще понимаешь? Таких не бывает. Ты ошибка в матрице. Моя аномалия.

— Федь, — она улыбается. Смущённо, счастливо.

— Я тебе напишу новые, — обещаю я. — О тебе. И только для тебя.

Она смотрит на меня с таким светом в глазах, будто мне прожектор в лицо направили.

Я резко швыряю её на кровать.

Она вскрикивает от неожиданности. Я нависаю сверху, смотрю на неё. Волосы разметались по подушке, глаза огромные, грудь вздымается часто-часто. Она пахнет чем-то тёплым, сладким, необъяснимым. Своим запахом, от которого у меня крышу сносит каждый раз.

— Ты пахнешь… — шепчу я, вдыхая у её виска. — Я не могу объяснить. Как дом. Как место, где я хочу быть всегда.

Она обнимает меня за шею. Притягивает ближе.

Я впиваюсь в её губы. Страстно, жадно, потому что сил терпеть уже нет. Она отвечает. Её руки на моей голове, на шее, на плечах. Она вся отклик, вся тепло, вся моя.

Я целую её шею, ключицы, спускаюсь ниже. Она выдыхает своё «Фарах», и меня кроет окончательно. Я задираю её футболку. Припадаю губами к груди. Она выдыхает. Сладко, протяжно и запрокидывая голову. Её пальцы впиваются мне в плечи.

— Фарах…

Я готов раствориться в ней. Прямо сейчас. Навсегда.

— Федя! — раздаётся голос Сайфа за дверью. — Машины поданы. Пора.

Мы замираем. Смотрим друг на друга. В её глазах испуг и смех одновременно. Я утыкаюсь лбом в её плечо и выдыхаю. Длинно, обречённо.

— Ночью продолжим, — шепчу я, поднимая голову. Целую её в губы. Быстро, но обещающе. — Я не закончил.

Она улыбается. Краснеет.

— Я знаю.

Вскакиваю, поправляю одежду. Подаю ей руку.

— Идём.

Во дворе нас снова пытаются рассадить по разным машинам. Сайф показывает ей на машину для женщин.

— Я поеду с женой, — заявляю безапелляционно.

Сайф поднимает бровь. Но кивает. Открывает мне дверь на переднем пассажирском. Захлопываю её и открываю заднюю дверь, пропускаю Амаль. Сажусь рядом. Она смотрит на меня удивлённо.

— Что? — шепчу ей на ухо.

— Ничего, — улыбается она. — Просто… привыкаю.

Я беру её руку в свою и прижимаюсь к ней.

Дорога в горы рядом с ней проходит незаметно. Она задрёмывает, положив голову мне на плечо. Я смотрю в окно на скалы, на снег на вершинах, на закатное солнце, которое иногда пробивается сквозь облака, и понимаю, что мне пиздец как хорошо.

Останавливаемся на первой локации. Смотровая площадка с видом на ущелье и реку.

Каударов уже что-то обсуждает со своими и смеётся.

А в стороне очередной цирк Авербахов.

Роман Эдуардович скачет вокруг Нелли с телефоном, как горный козлик. Он то приседает, то встаёт на цыпочки, то отбегает, то подбегает. Нелли позирует ему на фоне гор, а мы смотрим с Амаль на них и тихо ржём.

А ещё понимаю, что я бы ради её фоток тоже бы суетился, как козлик.

— Ромаша, снизу вверх, не сверху вниз! — кричит она. — Давай быстрее! Я уже замёрзла!

— Сейчас, сейчас, Неллюш! — он пробует снова. — Ещё один кадр! Ты богиня, Неллюш!

Нелли закатывает глаза, но позу не меняет.

Я смотрю на Амаль. Она улыбается, наблюдая за этой сценой.

— Это родители моего друга Эльдара, — объясняю. — Который черкес.

— Да? Я этого не поняла, — улыбается.

— Ага. Он тоже в твоей академии учится. Пошли, — тяну её за руку.

— Куда?

— К Нелли. Пусть нас сфоткает.

— У меня синяк, Федь, — отпирается Амаль.

— Не парься, не будет видно, — мягко её тяну.

Подхожу к маме Эльдара.

— Нелли, сделаете нам с Амаль кадр? Для медиа.

Нелли поворачивается. Глаза загораются.

— Фе-дя, конечно, дорогой! Рома, отойди, теперь я работаю.

Роман Эдуардович отскакивает с поклоном.

Я обнимаю Амаль со спины. Она прижимается ко мне, но чувствую, что напряжена. Вся сжалась.

— Расслабься, — шепчу ей в ухо. — Просто будь собой.

Нелли поднимает телефон. Смотрит на нас через экран. И вдруг замирает.

— Какая же ты красивая, Амаль, — говорит она искренне. Громко, чтобы все слышали. — Ты просто… жемчужина Кавказа. Серьёзно. Я столько невест перевидала, но такая, как ты, редкость. Тонкая, нежная, с внутренним светом. Федя, как тебе повезло!

Амаль краснеет до корней волос. Прячется лицом в моё плечо.

— Нелли, ну что вы… — шепчет она.

— Что я? Правду говорю. Ты украшение наших мест. И не смей стесняться, слышишь? Ты теперь звезда.

Я смотрю на Амаль. На то, как она поднимает голову, как расправляет плечи, как появляется лёгкая улыбка.

— Спасибо, — говорит она тихо.

— Всё, давай, — командует Нелли. — Федя, обними её крепче. Амаль, посмотри на горы. Мечтательно. Да, вот так. И не дышите.

Затвор. Ещё один. Ещё.

Нелли опускает телефон, смотрит на кадры.

— Ма ша Аллах! Какие вы у меня красивые!

Я беру телефон, выбираю лучший кадр. Мы стоим на фоне гор, я обнимаю её, она чуть повернула голову, улыбается робко.

Пальцы скользят по экрану.

Подпись приходит сама.

«Моя аномалия. Женился».

Нажимаю «опубликовать».