45. Амаль

— Мамина, как ты? Как долетели?

Голос мамы в динамике звучит так знакомо и так далеко одновременно. Я смотрю на экран телефона, на её лицо, на кухню за её спиной и чувствую, как между нами снова вырастает стеклянная стена. Тысячи километров между нами, и теперь стена становится всё отчетливее.

— Хорошо. Мы на пересадке в Стамбуле были, погуляли по городу. Я видела все места из твоих любимых сериалов, — улыбаюсь.

— И в Топкапы была? — загорается мама.

— Нет, внутри нет, у нас было мало времени. Но Федя сказал, что мы можем втроём с Айнур и тобой слетать как-нибудь. Хочешь?

— Федя предложил? — А мамы в глазах такое удивление, что мне за неё больно становится. От папы такое предложение никогда бы не поступило.

— Да. Так что на каникулы я могу приехать домой, а можем полететь в Стамбул. Правда, у Айнурки каникул не будет, но можем что-то придумать.

— Хорошо, подумаю, — явно недоумевая, говорит мама. — Ну а как вы в целом устроились? Сколько из Стамбула летели? Покажи, покрути камеру.

— Десять часов летели. У нас тут своя вилла с бассейном и собственным выходом к океану! Представляешь?

— Не представляю, — грустно усмехается мама. — Амаль, скажи маме, он же тебя не обижает?

— Нет, мам. Конечно же нет! У нас всё хорошо. Привыкаем друг к другу, знакомимся, — не хочу вдаваться в подробности и переключаю камеру на окно, чтобы она увидела всё. Бирюзовая вода, буйство зелени, цветов и часть нашей виллы.

— Красиво, — соглашается мама без энтузиазма. — А зачем ты эти косички заплела? Что он из тебя своих этих девок делает?

Я касаюсь косичек. Тонкие, африканские, с вплетёнными нитями. Я всегда хотела такие. Федя сказал, что мне очень пойдёт. И правда пошло. Они мне не только удобство подарили, но и новое ощущение себя. Будто в зеркале девочка, у которой не было адского месяца за плечами.

— Мам, я сама захотела. Мне так удобно здесь. Жара, влажность, ветер, волосы не путаются. Не нужно укладывать.

— И что, вы целый месяц будете отдыхать? — мама поджимает губы.

— Даже больше. У него потом перед Новым годом выступления в Дубае. Я с ним полечу.

— Тебя же отчислят!

— Не отчислят. Я договорилась. Буду на онлайн-лекции ходить и все задания сдавать. У меня индивидуальные договорённости.

— Совсем с ним учёбу забросишь! — мама качает головой. — Только и будешь с ним по концертам мотаться, да в клубах этих ваших ночных танцевать!

— Мам, — я чувствую, как внутри всё закипает. — Что-то вас не интересовала моя учёба, когда вы меня замуж за Мансура выдать решили!

— Ой, мамина, не вспоминай, — мама замолкает. Опускает глаза.

— Стараюсь, — выдыхаю я.

Между нами воцаряется неловкое молчание. Мне неудобно закончить разговор на такой ноте, а маме, видимо, нечего мне сказать.

— Как там папа? — спрашиваю тихо.

— Отставку приняли, — мама вздыхает. — Дорабатывает последние дни, дела передаёт. Не знаю, что будет, когда он уйдёт! Рано ему на пенсию, сил ещё много. Душа болит за него...

— Я тоже переживаю, — говорю я честно. — Мам, я не хотела, чтобы так получилось.

— Не хотела, — мама вдруг вспыхивает. — А всё из-за тебя! Не знаю, как мы теперь жить будем! Со мной вчера Далиева не поздоровалась! Представляешь? На рынке встретились, вместе мясо покупали, а она стоит и делает вид, что мы незнакомы. Нос свой длинный воротит!

Понимаю, что для мамы, которая пользовалась всеобщим уважением среди знакомых, это трагедия, но по факту же в этом нет ничего страшного. — Мам, это не конец света. Это про неё, а не про тебя. Люди всегда будут осуждать, сплетничать, это их выбор. А наш выбор — жить дальше.

— Амаль, что ты такое говоришь! — мама вспыхивает. — Ты совсем там со своим... — она замолкает, не договаривая.

Я смотрю на маму на дисплее и осознаю, что она всю жизнь прожила в клетке из чужого мнения. Она научила меня только бояться и сомневаться, но совсем не научила быть счастливой.

— Мам, мне пора, — говорю я мягко. — У нас экскурсия запланирована.

— Ну иди, — вздыхает она.

— Поцелуешь за меня Айнур?

— Поцелую, Амаль!

— Да. И папе передай мой салам.

— Передам, — мама кривится. — Ладно, иди. Баракатного отдыха вам!

— Спасибо, мама! — не успеваю договорить, как экран гаснет.

Я стою посреди невероятно красивой виллы с телефоном в руке и чувствую, как внутри разрастается привычная тяжесть после разговора с мамой. Но сейчас я особенно остро это чувствую. Она же права, что всё из-за меня. И мне придётся жить с этим.

Нелли мне перед отъездом сказала, что мне не должно быть стыдно за то, что я выбрала себя. Сказала, что я всегда должна выбирать себя. Но мне сложно это по-настоящему принять.

Умываюсь холодной водой, пытаясь абстрагироваться и выйти к Феде в хорошем настроении, и наношу на себя солнцезащитный крем.

Выхожу из виллы к бассейну, и глаза с непривычки на долю секунды теряют способность видеть. Мы прилетели вечером, утром, пока мы завтракали и меня заплетали, была дымка, а пока я разговаривала с мамой, небо прояснилось, и я понимаю, что в жизни не видела ничего подобного. Цвета настолько яркие и сочные, и их так много, что мозг отказывается верить, что это наяву, а не фотография.

Я всегда думала, что все видео и фото из подобных мест обработаны и на них добавляют яркость, сейчас мне кажется, что наоборот снижают.

Я жадно смотрю на сочную зелень пальм, на цветущие плюмерии и на Федю посреди этого рая.

Кто бы мне сказал месяц назад, что я с Фарой проведу месяц на вилле в Индийском океане? Да и не просто месяц, а медовый, в качестве его жены. Я не знаю, сколько должно пройти времени, прежде чем я пойму, что мне это всё не снится.

Федя лежит на розовом надувном матрасе посреди бассейна и ест экзотические фрукты, которые я никогда до этого не пробовала. Расслабленный, счастливый. И красный.

Очень красный. Будто его только что вышвырнули из адского котла.

— Федя! — кричу я, подбегая к бортику. — Ты сгорел!

Он поднимает солнечные очки, щурится на солнце и улыбается мне.

— Амаль, иди ко мне! Папайя лютейшая! — Я даже не понимаю, что он мне говорит.

— Ты что, не намазался кремом?

— Не-а, — он брызгает на себя водой из бассейна, чем только усугубляет ситуацию, — Я ждал, что ты меня намажешь, я не разбираюсь во всех этих тюбиках. Но ты с мамой разговаривала.

Я смотрю на него, и мне больно становится. Нас же предупредили, что мы за экватором и здесь солнце очень агрессивное. Даже рак кожи можно заработать! А если у него останутся ожоги на всю жизнь! У него уже нос, как у клоуна! И вдруг я начинаю плакать. Слёзы текут сами. Я не могу их остановить. Стою у бассейна и реву, как полнейшая дура. Федя видит. Вскакивает на матрасе, теряет равновесие, с грохотом плюхается в воду. Брызги летят во все стороны, я взвизгиваю и смеюсь сквозь слёзы. Он выныривает, отфыркивается, подплывает ко мне и выпрыгивает из бассейна. Обнимает. И тут же морщится.

— Пиздец, — шипит он. — Реально сгорел. Фак, больно!

— Я вижу! — я всхлипываю и тыкаю пальцем в его плечо. На коже остаётся белый след, который сразу же затягивается красным, а он дёргается от неприятных ощущений. — Федя, ты такой красивый, а теперь будешь пятнистый! Это может на всю жизнь остаться! Это же вредно очень!

— Амаль, — Федя смотрит на меня, и в его глазах — непонимание, смех и нежность одновременно. — Ты из-за этого плачешь? Из-за того, что я сгорел и пигментацию получу?

— Ты же популярный! У тебя концерты, клипы, — я размазываю слёзы по щекам. — Тебе надо беречь свою кожу! А ты... ты как рак варёный!

Он ржёт. Громко, от души. И от этого смеха мне становится легче. Понимаю, что, наверное, через слёзы у меня вышло напряжение от разговора с мамой и чувство вины за папу.

— Спасай меня, мой доктор, — говорит он, разводя руками.

— Надо купить крем с пантенолом. Может, на ресепшене есть?

— Поехали посмотрим.

Федя даже не может на себя рубашку накинуть и сесть на велосипед тоже не может, потому что ему всё больно и нам приходится идти пешком.

Хорошо, что в нашем отеле совсем мало людей, и он так и идёт в одних плавках в корпус, где есть небольшой магазинчик.

Покупаем огромный тюбик крема с пантенолом, успокаивающий лосьон с алоэ вера и впервые в жизни я вижу солнцезащитный крем с защитой сто. Его тоже беру, и возвращаемся на виллу.

Я усаживаю Федю в шезлонг, выдавливаю крем на ладонь и начинаю аккуратно мазать.

— Пиздец, я думал, раз мы ближе к Антарктиде, то я не сгорю.

Я начинаю смеяться. Мне хочется его и пожалеть и прибить одновременно.

Когда я дотрагиваюсь до плечей, он шипит, морщится, но терпит. А потом начинает мне мешать.

Сначала просто ловит мою руку и целует запястье.

— Федя! — Я смеюсь, — не отвлекай меня! Я должна тщательно тебя намазать!

Мои слова пролетают мимо его обгоревших ушей. Он влажно целует мою ладонь. Будто смакуя каждый миллиметр. Саботирует весь процесс.

— Ты сгоревший, тебя спасать надо! — Слабо сопротивляюсь, когда он переключается на внутреннюю сторону локтя, самую чувствительную. — Федя!

Он смеётся и продолжает меня зацеловывать, а я даже обнять его не могу, боясь причинить боль.

— Ты вкусно пахнешь! — Наконец отпускает меня и подставляет мне спину.

— Потому что я намазалась!

— Не переживай, — Федя поворачивает голову, насколько позволяет обожжённая шея. — День-два на вилле поваляемся, я сброшу шкуру и будем активно отдыхать. Я тебе обещаю. И китов посмотрим, и на горы поднимемся, и на сафари съездим. И всё что хочешь сделаем.

— Правда? — Я заканчиваю мазать ему спину и пытаюсь осознать, что он всегда в первую очередь думает обо мне. Это всего касается. Даже в самолёте десерты свои мне предлагал.

— Абсолютно.

Я сажусь на край его шезлонга. Он притягивает меня за живот, прижимает к себе. Целует.

— Федя! — Я пытаюсь отстраниться. — Тебе же больно!

— Я мужик, — он морщится, но не отпускает. Чмокает мне плечи. — Потерплю. Ты любую боль обезболиваешь.

Я улыбаюсь. Понимаю, что он на свою голову намекает. Он говорит, что рядом со мной она совсем перестала болеть.

Мы обнимаемся и вместе любуемся пейзажем позади нашей виллы. Мне нравятся эти причудливые сочно-зелёные горы, упирающиеся в ярко-синее небо. Они совсем другие, нежели наши. Кавказ суровый, гордый, опасный, а здешние горы будто бы дружелюбные и пушистые. Словно я могу протянуть руку и потрепать их по мягкой зелени.

— Федя, спасибо, что привёз меня сюда! Здесь очень красиво, — шепчу ему, поворачиваясь к нему. — Я ничего красивее не видела.

— Я тоже, — он целует меня в висок. — Не видел ничего красивее. Тебя.

Я смущаюсь. Прячу лицо у него на плече, но тут же отодвигаюсь, боюсь сделать больно.

— Иди сюда, — он тянет меня в тень, на соседнюю лежанку. Мы ложимся вдвоём. Всё равно жарко, но рядом с ним мне непередаваемо хорошо.

Я беру с подноса кусочек папайи, протягиваю ему. Он смотрит на меня, не отрываясь. Медленно открывает рот и послушно принимает фрукт с моих пальцев. Его губы касаются подушечек, задерживаются дольше, чем нужно.

Я замираю.

Он жуёт, не сводя с меня глаз. В его зрачках пляшут блики солнца и отражается моё лицо. Он тянется к подносу и берёт дольку ананаса. Протягивает мне.

Я беру губами. Сладкий сок брызжет на язык.

И он целует меня.

Медленно. Смакуя. Его язык проникает в мой рот, смешивая наши вкусы с папайей и ананасом. Я закрываю глаза и тону в этой сочности и своих новых ощущениях.

Этот поцелуй не похож на те, что были раньше. В нём абсолютно нет спешки. Нет голода. Я чувствую, что он не требует продолжения. Он, как этот остров. Расслабленный, тёплый, бесконечный. Федя изучает мой рот, будто впервые. Обводит языком мои губы, касается нёба, переплетается с моим языком.

Я чувствую, как по спине бегут мурашки. Как пальцы ног поджимаются сами собой. Как сердце пропускает удары и потом наверстывает в бешеном ритме.

Его рука ложится мне на затылок, пальцы перебирают косички. Он углубляет поцелуй, притягивает ближе. Я таю. Превращаюсь в жидкость, в воздух, в этот сладкий вкус у нас двоих на губах.

Когда он отрывается, я не могу открыть глаза. Не хочу возвращаться.

— Поцелуй меня ещё, — прошу я. — Пожалуйста.

И он целует. Снова. Долго. Медленно. Бесконечно.

Солнце двигается по небу. Тень от пальм становится длиннее. А нам всё равно. Есть только его губы, его вкус, его руки на моей талии.

Я чувствую, как внутри разливается что-то огромное и тёплое. Не только желание. Не только нежность. Что-то большее.

Наверное, так ощущается счастье. И его арабский друг был прав, когда так его назвал.

Он самое настоящее счастье. То, о котором я мечтала, не зная, как оно выглядит. Оказывается, оно пахнет папайей и его кожей. Звучит как его дыхание. Чувствуется как его ладонь на моей спине.

Я счастлива.

Впервые в жизни. По-настоящему, без оглядки, без страха.

Я отрываюсь от него на секунду, смотрю в глаза и улыбаюсь.

— Что? — спрашивает он.

— Ничего, — шепчу я. — Просто... я очень рада, что пошла тогда на твой концерт.

Он улыбается в ответ. Точно также, как тогда при знакомстве.

— Я тоже, Амаль. Слушай, — Федя вдруг отрывается. — Я в аэропорту купил какую-то игру для пар, пока ты косметику смотрела. Можешь принести?

— Игру? — удивляюсь я.

— Ага. На узнавание. Ты же сказала, что переживаешь, что мы плохо друг друга знаем. В рюкзаке лежит.

Я иду на виллу, нахожу в его рюкзаке коробочку. Возвращаюсь, сажусь рядом. Открываю.

Карточки. Много карточек с вопросами.

Мы обнимаемся в шезлонге, и я начинаю читать вслух.

— Какое воспоминание из детства самое радостное для тебя?

— Ну, — он задумывается. — Когда я двух уток застрелил на охоте, а батя ни одной, и все мужики мне люто респектовали. Мне лет шесть было.

— Да ты тщеславный, — я смеюсь.

— А у тебя?

— Наверное, когда Айнур родилась, — быстро отвечаю. — А хотя… наверное, это глупо. Но я вспоминаю, как меня отвозили в село к бабушке. Маминой маме, и мы с ней сидели в саду, а она мне кутабы раскатывала. Только для меня, только с тыквой, хотя Усман их терпеть не может. И мы разговаривали, она мне наши сказки рассказывала, и чувствовалось, что очень меня любила. Мы можем к ней в мае съездить? Я очень люблю наши горы в мае.

— Можем, — Федя говорит тише обычного и гладит мои косички. — Обязательно.

— Что для тебя идеальный выходной? — Читаю следующий вопрос.

— Очевидно. С тобой, — отвечает он не думая. Будто это действительно очевидно. А для меня это целый новый мир.

— Правда?

— Абсолютная. Я это понял в первую минуту нашего знакомства, потом убедился, когда мы поднялись. А за неделю в горах и за день здесь моё убеждение стало железобетонным. Ты единственная, с кем я отдыхаю, с кем я переключаюсь. Раньше я иначе отдыхал, но релакса мне это вообще не давало.

— Почему так?

— Это у тебя спросить надо, — улыбается Федя. — Твой голос, твои движения, что-то внутреннее. Это необъяснимо, но факт.

— Спасибо, что рассказал. Это важно для меня, — искренне ему говорю. Я не продолжаю мысль, что переживала, что стану для него обузой, но думаю, он поймёт.

Он улыбается и целует меня в нос.

Мы достаём всё новые и новые карточки. Отвечаем, смеёмся, спорим. Я узнаю, что он боится насекомых, а я ему признаюсь, что на самом деле боюсь скопления людей. И что моё посвящение в академии действительно было для меня подвигом. Ради него…

— О чём ты мечтаешь? — спрашивает он.

— Моя главная мечта уже сбылась, — говорю я тихо. — Я свободна. С тобой я чувствую свободу. А до тебя... Ну, хотела окончить универ, вести свой блог, семью счастливую. Может, бренд косметики или одежды.

— Так это просто. — Федя смотрит на меня серьёзно. — Всё выполнимо. А почему ты сейчас блог не снимаешь?

— Ну... — я теряюсь. — У меня камера дома, в Москве. Да и как? Мы же здесь с тобой вдвоём.

— Так тем более! — он оживляется. — Давай влог снимем. Или сними видео, как меня от ожога спасаешь. Я вообще ничего не выкладываю, поэтому за тобой будут многие следить.

Я смущаюсь и понимаю, что это неправильно как-то.

— Ты хочешь, чтобы я раскачивала свой блог за счёт тебя?

— А ты не думала об этом? — он удивлённо поднимает бровь.

— Нет, конечно! — я даже приподнимаюсь на локте. — Я наоборот думала, что ты против будешь. Ты же медийный, зачем тебе это.

— Эй, — он дёргает меня за косичку. — Я только за. Мы же семья. Нет ничего плохого в том, что ты этим воспользуешься. Раскачаешь блог, потом тебе самой и бренд одежды, и бренд косметики предложат. Хочешь, съездим в город и купим тебе камеру? Или бери мой телефон.

— Правда? — Я смотрю на него и не верю.

— Правда.

Он даёт мне возможность. Огромное преимущество на старте. И не видит в этом никакого умысла. Просто хочет, чтобы у меня всё было. Даёт мне и свободу, и счастье и не мешает, а даже помогает реализовывать себя. О таком я даже и мечтать не смела.

— Спасибо, — осторожно целую его в щёку, единственное не обгоревшее место.

— За что? — он щурится.

— За всё.

— Пиздец, — шепчет он, глядя на меня. — Какая же ты красивая!

Я краснею. Он снова тянется за поцелуем, но я уворачиваюсь.

— Тебе больно, — шепчу.

— Мне без тебя больно, — он притягивает меня за затылок, целует. Осторожно, но настойчиво.

Потом отрывается.

— Иди поплавай, — говорит хрипло. — Хочу на тебя посмотреть.

Я немного смущаюсь, но всё равно встаю, подхожу к бассейну. Стягиваю с себя тунику и ныряю.

Вода прохладная, освежает после жары. Я плыву под водой, смотрю на разводы света на дне, на свою тень. Выныриваю у противоположного бортика. Откидываю мокрые косички назад.

Федя смотрит. Не отрываясь.

— Всё, иди ко мне, — зовёт он. — Я соскучился.

Я плыву обратно. Медленно, чувствуя, как он меня провожает взглядом.

Выхожу из воды и в этот момент нам приносят обед.

Целые горы морепродуктов: лангустины, какие-то ракушки, рыба на гриле. Мы едим, болтаем, смеёмся. Федя рассказывает мне забавные истории из своих путешествий с друзьями, и в конце всегда добавляет, что и туда мы съездим.

А потом мы просто засыпаем.

Прямо в шезлонгах, под шум океана и шелест пальм.

Просыпаюсь от того, что всё вокруг розовое.

Абсолютно розовое.

Небо, облака, океан, всё залито невероятным, ярким, почти неестественным розовым светом и только чёрные тени пальм выбиваются на контрасте.

Я сажусь. Смотрю вокруг и чувствую, как по щекам текут слёзы.

— Ты чего опять? — слышу сонный голос Феди.

Он приподнимается, трёт глаза. Смотрит на меня и за меня.

— Посмотри, — шепчу я. — Это же невероятно.

— Знаешь, — говорит он и вытягивает руку. — Я тут с цветом неба сочетаюсь.

Я смотрю на его красную кожу, на розовое небо и начинаю смеяться. Сквозь слёзы. Громко, от души.

— Ты прав! — заливаюсь я. — Ты просто часть заката!

— Иди сюда, часть заката, — он тянет меня к себе.

Я смотрю на него. На его обожжённые плечи. На розовое небо над нами. И чувствую, как внутри поднимается что-то новое.

Смелость.

Я медленно встаю с лежанки, встаю перед ним, глядя в глаза, а потом берусь за подол сарафана и стягиваю его через голову.

Федя замирает.

Я стою перед ним абсолютно голая, и розовый свет заката ложится на мою кожу. Я не стесняюсь. Я хочу, чтобы он смотрел.

— Амаль... — его голос срывается.

Я подхожу к шезлонгу и стягиваю с него плавки. Сажусь на него сверху. Спиной к нему и лицом к закату.

— Ты чего? — шепчет он сзади.

— Хочу смотреть, — отвечаю я. — Это слишком красиво, чтобы отвернуться.

Его руки ложатся на мою талию. Горячие и нежные. Он притягивает меня ближе, и я чувствую его возбуждение.

Медленно, очень медленно он насаживает меня на себя.

Я выдыхаю. Запрокидываю голову.

Розовое небо надо мной. Розовая вода в бассейне, переходящая в розовый океан. Розовый свет на моей коже. Я ничего прекраснее не видела.

Его руки сжимают мои бёдра. Пальцы впиваются в кожу жёстко, собственнически, но в то же время бережно, будто я драгоценность, которую нельзя уронить.

Он двигается снизу. Медленно. Глубоко.

Я чувствую каждый миллиметр. Каждое движение отдаётся во мне толчками чистого, первобытного удовольствия. Мы соединены так тесно, что уже непонятно, где заканчиваюсь я и начинается он. Мои ладони на его коленях, пальцы впиваются в тёплую кожу. Я опираюсь, но не для равновесия. Чтобы чувствовать. Чтобы быть здесь. Сейчас. В этом моменте.

Глаза не отрываются от заката.

Небо живёт. Дышит. Меняется прямо на глазах, как огромный, невероятный организм. Розовый цвет, которым всё было залито, начинает густеть, наливаться глубиной. К нему прибавляется фиолетовый, сначала робко, тонкой дымкой у горизонта, а потом смелее, захватывая пространство, перетекая в цвета, для которых у меня нет названий.

Я чувствую, как внутри меня нарастает волна. Она идёт оттуда, где мы соединены, поднимается выше, захватывает живот, грудь, горло. Дыхание сбивается. Я пытаюсь смотреть на небо, но картинка плывёт, в глазах снова собирается влага.

Не от боли. От полноты.

От того, что это слишком. Слишком красиво. Слишком глубоко. Слишком он во мне, а небо надо мной, и я растворена между ними, потеряла границы. Стала частью этого вечера, этого острова, этого мужчины.

Федя двигается ритмично, насаживая меня на себя снова и снова. Его дыхание горячее и прерывистое касается моей спины. Я чувствую, как напряжены его бёдра, как каждая мышца работает, чтобы дарить мне это наслаждение.

Один особенно глубокий толчок, и я выгибаюсь. Запрокидываю голову. Вижу небо уже перевёрнутым. Всё идёт кругом, перед глазами всё фиолетовое, розовое, золотое. Это так необычно и так прекрасно одновременно.

Слёзы текут по вискам, теряются в волосах, в косичках.

Я не слышу себя. Не слышу его. Только шум крови в ушах, только отдалённый прибой океана и приглушённые крики птиц.

Мир сужается до точки соприкосновения. До ритма. До пульса, который бьётся в унисон в наших телах.

Небо темнеет. Фиолетовый и синий окончательно побеждают розовый, завоёвывают горизонт и поднимаются к зениту. Первые звёзды, робкие и неуверенные, проявляются в темноте.

Я кончаю беззвучно.

Просто волна накрывает, и я растворяюсь. Чувствую, как он выскальзывает из меня и кончает следом. Слышу, как он выдыхает облегчённо и счастливо.

Мы замираем.

Только океан вдали шумит. Только ветер шелестит пальмами. Только сердце постепенно возвращается к нормальному ритму.

Я смотрю на небо и вижу теперь миллионы звёзд, которые ждали своего часа.

Я чувствую его губы на своей спине между лопаток. Лёгкие, благодарные.

— Пиздец, — выдыхает он мне в кожу, и этот звук вибрирует, разбегается мурашками. — У меня не только жена красивая, но и находчивая.

Я улыбаюсь. Медленно, расслабленно, всем телом.

Не открывая глаз, откидываюсь назад, ложусь на его грудь. Он обнимает меня, прижимает к себе, укрывает от наступающей прохлады.

Мы лежим так долго. Звёзды становятся ярче. Где-то в кустах начинают стрекотать цикады, и их ритм странно совпадает с биением наших сердец. Я закрываю глаза и улыбаюсь в темноту. У меня сейчас нет никаких сомнений: я его, он мой, а этот остров — наш.