48. Амаль

Машина заезжает на территорию нашего ЖК, а я смотрю в окно и не узнаю эти дворы. Те же дома, те же деревья, та же детская площадка посреди скверика, те же скамейки, но всё чужое. Будто меня здесь не было не два месяца, а десятки лет. Целая жизнь.

Водитель паркуется у нашего подъезда, и я начинаю неосознанно тормозить. Раздвижная дверь минивэна открывается, охранники выходят первыми, я следом за ними, но всё отчетливее чувствую внутри непреодолимую тяжесть. Ноги наливаются свинцом, и не могу пошевелиться. То ли неуверенность, то ли непонятно откуда взявшийся страх сковывают меня.

Замираю как вкопанная прямо посреди дорожки, в нескольких шагах от двери подъезда, и понимаю происхождение своей тревоги.

Это воспоминания или галлюцинации? Это действительно было или моё воображение решило сейчас сыграть со мной злую шутку?

Нет, это было. Без сомнений было. Всё моё тело помнит то, чего не должен помнить разум.

Четверо мужчин в чёрном. Они выносят меня из этого подъезда. Я без сознания. Голова запрокинута, волосы метут асфальт. На мне только футболка, ноги голые. Я босиком. Меня несут, как вещь, как тряпичную куклу. Меня швыряют на заднее сиденье внедорожника, как протухший мусорный пакет.

Я тогда была без сознания. Я не могла этого видеть. Не могла помнить.

Но я помню.

Это не картинка, это ощущение. Тошнота от страха, которая поднимается изнутри. Холод металла под щекой. Грубые руки моих братьев, которые хватают меня, тащат, не заботясь о том, что я человек. Запах бензина и пота. Темнота перед глазами, которая была не сном, а провалом.

Меня накрывает стыдом. Унижением. Таким, что хочется провалиться сквозь землю.

Я была больная. С температурой под сорок. Я еле встала с кровати, когда они ворвались. Я даже не успела понять, что происходит. Просто темнота. Я тогда не знала, кто это.

А они вынесли меня. Почти голую. Беспомощную. Как вещь.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Дышу. Глубоко. Ещё глубже.

— Амаль? — голос охранника вырывает из страшных воспоминаний. — Всё в порядке?

Я не оборачиваюсь. Неотрывно смотрю на дверь подъезда, из которой меня выволокли, и вижу всё будто со стороны.

— Да, — говорю я. Голос звучит ровно. Слишком ровно. — Код домофона забыла.

Я подхожу к домофону. Пальцы дрожат, когда я набираю код. Я смотрю на кнопки, которые видела тысячу раз, и не узнаю их. Ошибка за ошибкой. Я действительно не помню. Набираю номер квартиры.

Гудок. Ещё один.

— Усманчик, — говорю я в динамик. — Это я. Открой, пожалуйста.

Тишина. Потом щелчок замка.

Охранники толкают мне дверь. Я захожу внутрь, здороваюсь с консьержкой, вызываю лифт, в который меня втащили, как преступницу.

И пока он ползёт на мой этаж, я позволяю себе вспомнить. Не то, чего не было, а то, что было на самом деле.

Как я лежала в кровати с температурой, мне было тяжело, голова практически не соображала, сил почти не было, а сообщения и угрозы всё сыпались и сыпались. Помню, как мне хотелось укрыться одеялом и больше никогда в жизни не просыпаться. Помню, как мне долбили в дверь, как они залетели в квартиру.

Четверо. В чёрном. В балаклавах.

Я даже закричать не успела. Кто-то зажал мне рот, кто-то схватил за руки. Я билась, пыталась вырваться, но куда там. Температура, слабость, они сильнее. Их четверо. А потом холодный подъезд, тряпка в нос и темнота.

Лифт останавливается. Створки разъезжаются.

Я выхожу в коридор. Иду к знакомой двери.

Звоню.

Она отворяется.

На пороге стоит Усман. В спортивных штанах, футболке, взлохмаченный.

— Привет! Я за вещами приехала, — говорю я и захожу внутрь. В дом, который перестал быть моим домом. В прошлое, которое больше не имеет надо мной власти.

Усман стоит на пороге, и его взгляд скользит по мне, а потом по охранникам за моей спиной. Его глаза полны недоумения.

— Малёк, — склоняется ко мне и шепчет. — Ты чего боишься меня? Зачем ты с ними пришла?

Я оборачиваюсь к охранникам.

— Подождите здесь, пожалуйста, — прошу я. — Я быстро.

Они кивают, ставят у двери пустые сумки и чемоданы и отходят к лифту.

Я поворачиваюсь к Усману. И застываю. Наяву вижу весь свой ужас и отчаяние той ночи. Мне душно в этой квартире, тесно, жутко. Хочется поскорее отсюда убежать и больше никогда не возвращаться.

— Амаль? — голос Усмана вырывает меня из оцепенения. Он смотрит странно, будто видит, что со мной что-то не так.

Я делаю вдох. Ещё один.

— Усман, — говорю я тихо. — Мне так спокойнее. Просто... мне так спокойнее.

— Ладно, — бурчит себе под нос брат.

— Я тебе кутабы сама пожарила, — говорю я, пытаясь переключиться. — Твои любимые. С сыром, картошкой и зеленью.

— Серьёзно? — Усман оттаивает.

— Серьёзно, — протягиваю пакет с контейнером. — Вчера целый вечер на кухне стояла. Думала, уже разучилась, но руки помнят.

— Спасибо, Малёк, — говорит он тихо.

— Усман, — спрашиваю я, заходя в комнату и оглядываясь. — Ты как один здесь справляешься? Нормально?

— А я не один, — Брат улыбается. Странно так, с хитрецой.

И тут в холле появляется его девушка Вика. В коротких трикотажных шортах, больше похожих на трусы, и тоненькой, просвечивающей грудь майке. Я отвожу глаза и под нос себе с ней здороваюсь.

— Привет, Амаль, — говорит она неуверенно. — Ты меня помнишь?

Я хватаю ртом воздух. Смотрю на неё, на него, на их руки, которые сами собой тянутся друг к другу.

— Она ко мне переехала, — Усман обнимает Вику за плечи, и в этом жесте столько собственнической нежности, что у меня внутри всё переворачивается.

— А если родители внезапно приедут? — выдыхаю я.

— А они знают, — пожимает плечами Усман. — Они рады, что я не один. Маме так спокойнее.

Меня накрывает.

Стою посреди комнаты и поверить не могу. Брат живёт открыто с русской девушкой с благословения родителей! Чувствую, как внутри закипает что-то тёмное и горячее.

Меня как скотину отдать хотели! В тюрьму посадили. Унижали, били, тащили в бессознании в машину, как мешок с мусором. А как дело касается Усмана, так им так спокойнее.

— И мне тогда спокойнее, — говорю я сквозь зубы.

Разворачиваюсь и начинаю наспех собирать вещи. Мету в сумки всё подряд, без разбора, лишь бы быстрее отсюда уехать.

— Я чай поставлю, — доносится голос Вики.

— Помочь чем-то? — Усман проходит в комнату и садится на мою кровать.

— Спасибо, — цежу я, не глядя. — Справлюсь. Всё вывезу, а у Феди уже разберу.

— Малёк, — он делает шаг ко мне. — Ты чо такая кипишная?

Я замираю. Сжимаю в руках водолазку, которую даже не помню, когда покупала. Поворачиваюсь к нему.

— Чо такая кипишная? — мой голос дрожит от сдерживаемой ярости. — Ты вообще представляешь, сколько я унижений, боли, страха, мучений вынесла?

Он молчит, будто не понимает, о чём я вообще. Смотрит на меня без особого интереса.

— А тебе можно! Им так спокойнее! — я почти кричу, но сдерживаюсь, потому что Вика на кухне, потому что стыдно, потому что внутри всё кипит. — Но уверяю тебя, Усман, придёт время, и они также обойдутся с тобой! И твою Вику спишут в утиль, как только им покажется, что она не подходит под их планы!

— Малёк, — его голос становится жёстче. — Ты мне давление не поднимай, да!

— Хвала Аллаху, Федя меня забрал! — выплёскиваю я. — Меня воротит от этого лицемерия! Меня разрывает от того, что ты даже выводы не в состоянии сделать! Не анализируешь! Будто всё забыл и живёшь дальше!

— Амаль...

— Придёт время Айнур замуж выдавать, и она так же, как и я, не сможет на тебя положиться! Ты так же будешь стоять в сторонке и молчать! Разве таким должен быть старший брат!

— Да чо ты морали мне читаешь вечно? Твой старший брат в тюрьму ради твоей чести готов был сесть. И я, когда разбивал в хлам твоего дружка, не думал, что мой будущий сват — министр внутренних дел. Я защищал сестру! — Усман вспыхивает и смотрит на меня волком. — И вообще, отец не при делах теперь. Так что с Айнуркой всё нормально будет.

— А, — я усмехаюсь горько. — Это одной мне так повезло?

— Ты с отцом разговаривала?

— Нет, — опускаю глаза в пол. Не могу его голос слышать. Не могу и всё.

— А зря. Ему тяжело сейчас. Он ради тебя всем пожертвовал, а ты даже не звонишь.

— Всем пожертвовал? — Хочется мне закричать, но голос срывается на убогий писк. — Он спасал себя! И точно так же продал меня Феде за свою свободу! Точно так же, Усман! Я иллюзий не питаю! Хвала Аллаху, я этому рада! Хвала Аллаху, Федя — лучший мужчина на земле! Но у отца нет никаких принципов! Никаких! Его слово — пустой звук!

— Амаль, заканчивай, да! — рявкает он. — Борзой, смотрю, стала!

— Стала, да! — Я швыряю свитер в чемодан. — Позови мою охрану. Я закончила. Пусть унесут вещи.

Усман цокает языком и закатывает глаза.

— Вы посмотрите на неё, — бормочет он, выходя в коридор. — Звезда какая. Охрану ей позовите…

Через минуту заходят парни. Молча забирают сумки, чемоданы. Я стою посреди опустевшей комнаты и пытаюсь отдышаться.

— Я скоро спущусь, — говорю им.

Усман возвращается. Стоит в дверях, смотрит исподлобья.

— Ему правда тяжело, — говорит он тише. — Не работает, ничем не занимается. С ума сходит от скуки. Маме прилетает. Айнур сказала.

— Подумаю, что с этим можно сделать, — говорю я холодно брату, который выбрал для себя самую удобную позицию. Жить и не замечать противоречий.

Выхожу в коридор. Вика выглядывает из кухни. Зашуганная какая-то. Будто уже примерила на себя роль кавказской невестки и боится свою золовку.

— Спасибо за чай, — бросаю я на ходу. — Но мне пора.

— Амаль... — начинает она.

— Пока, Усман. Рада была увидеться, Вика!

Я вылетаю из квартиры и захлопываю дверь.

В подъезде темно и тихо. Я прислоняюсь спиной к шершавой стене и закрываю глаза.

Всё во мне кровоточит. Каждая клетка помнит. Каждая секунда этого разговора вывернула наружу то, что я пыталась заштопать за два месяца счастья.

Я не готова.

Совсем не готова.

Ни к общению с отцом. Ни к примирениям. Ни к Айнур даже.

Лифт приходит. Я захожу, нажимаю первый. Спускаюсь в тишине.

Охранники ждут у машины. Сажусь на заднее сиденье, и минивэн трогается.

— Домой? — уточняет водитель.

— Домой, — киваю я.

Теперь я точно могу назвать квартиру Феди домом. Потому что там меня ждут. Там меня любят. Там я не проблема, не обуза, не товар.

Я там просто Амаль. Жена. Счастливая.

Надеюсь, когда-нибудь я смогу простить их всех. Но не сегодня.

Машина подъезжает к нашему дому. Я смотрю на знакомые малоэтажные корпуса, на пушистый снег на ветках, на светящиеся окна и чувствую, как напряжение начинает отпускать. Здесь безопасно.

Не успеваю я выйти из машины, как дверь подъезда распахивается.

Федя вылетает в одних шортах и майке. Холодно, снег, а ему плевать. Он подбегает, открывает дверь минивэна и тянет ко мне руки.

— Федя, ты замёрзнешь! — шепчу я ему в плечо, обнимая.

— Не замёрзну.

Он целует меня в макушку, потом помогает парням выгружать сумки и чемоданы. Таскает их в подъезд, благодарит каждого, хлопает по плечу.

— Спасибо, мужики! Завтра как обычно.

— Да, Фар, — кивает старший.

Они уезжают. Мы заходим в квартиру. Федя закрывает дверь, и я наконец выдыхаю.

Обнимаю его. Сама. Висну на шее, утыкаюсь носом в ключицу, вдыхаю его запах тёплый, родной, мой.

— Федя, — шепчу я.

— Что, родная?

— Ничего. Просто... спасибо, что ты есть.

Он гладит меня по спине, целует в висок.

Я закрываю глаза и тону в его тепле. В его руках. В его запахе. Весь сегодняшний день — Усман, Вика, их лицемерие, чужие сообщения, косые взгляды в академии, то ужасное воспоминание у подъезда — всё отступает. Тает. Исчезает.

— Альхамдулиллах, — думаю я про себя. — Спасибо Тебе за него!

— А ты чего не на студии? — спрашиваю я, отстраняясь.

— Не пишется что-то, — он пожимает плечами.

— Почему?

— Не хочу об этом, — говорит он и расстёгивает молнию на моём пуховике.

Я смотрю на него вопросительно, но его руки уже снимают с меня пуховик и залезают под свитер.

— Соскучился, — шепчет он, целуя мою шею. — Дико.

— Федя...

— Как учёба? — спрашивает он между поцелуями. — Зачёты сдала?

— Ага, — выдыхаю я. — Последний сегодня. С понедельника экзамены.

Он мычит что-то одобрительное и одновременно стягивает с меня свитер. Я остаюсь в одном белье. Холодно и одновременно жарко от его рук, от его губ, которые уже нашли мою грудь.

Он вбирает сосок в рот, и я забываю, как дышать.

В зеркале прихожей я вижу нас. Его бритая голова у моей груди, гладкая, без единого волоска. Я так люблю проводить по ней ладонью, чувствовать эту гладкость под пальцами или колючие короткие волоски. Мои руки впиваются в его плечи, гладят затылок.

Я провожу ладонью по его голове от лба к затылку, снова и снова. Этот жест успокаивает меня саму. Он мой. Весь. Даже эта гладкая, выбритая для меня голова.

Он переключается на другую грудь, и я выгибаюсь, вжимаясь в него. Его руки блуждают по моей спине, спускаются ниже, сжимают ягодицы, притягивают ближе. Я чувствую, как он возбуждён через его шорты, через мои джинсы.

И я пытаюсь. Пытаюсь вытолкнуть из себя весь этот день. Усмана с его «мне можно». Вику с её чаем. Десятки сокурсников, которые вдруг решили, что мы лучшие друзья. Непрекращающиеся фото, сообщения его фанаток. Пытаюсь, но не могу.

— Родная, ты чего? — Федя выпрямляется и поднимает моё лицо на себя.

— Усман живёт с девушкой, и родители ему позволили. А я у них как скотина! — Как маленькая, ябедничаю ему, и меня прорывает. Всё накопившееся напряжение выливается в слёзы.

— Ты моя самая красивая тёлочка! — Улыбается Федя и щёлкает меня по носу. — С самыми добрыми телячьими глазами!

— Фе-дя! — Смеюсь и смахиваю слёзы. Он единственный, кто может превратить мою боль в шутку, а шутку в исцеление.

— Иди сюда, — Федя подхватывает меня на руки, я обхватываю его ногами, и он несет меня в спальню, зацеловывая без разбора лицо, шею, чмокая в нос, в глаза. — Моя скотинка, буду тебя любить!

Он так нежно и с такой любовью это говорит, что стирает весь негатив своим голосом.

Кровать мягко принимает нас. Он нависает сверху, смотрит мне в глаза с обожанием. Медленно стягивает с меня джинсы, целуя каждый освобождающийся сантиметр кожи. Колени, бёдра, живот. Я дрожу под его губами и понимаю, что мне достаточно его. С ним и ради него я всё вынесу. Всё.

— Фарах, — выдыхаю ему, запрокидывая голову. — Я люблю тебя!