4. Амаль

Удивление, смешанное с откровенным интересом, проносится в его глазах, но через долю секунды сменяется хитрой усмешкой.

— Массаж головы? — Он скрещивает свои сильные руки на груди и изучает меня. От его взгляда хочется сказать, что я пошутила, и убежать. — Таких предложений мне ещё не делали. И что, эффективен твой массаж?

— Моему папе и брату помогает, — испуганно говорю. Моя недавняя смелость испаряется под его насмешливым взглядом.

— Раз Вы настаиваете, доктор, кто я такой, чтобы отказывать? — Продолжает глумиться надо мной. — Но сначала покажи мне документы, рыбка.

— Какие? Я не врач.

— Это я понял, — улыбается. — Паспорт. Амаль, я не могу привести тебя в номер, не убедившись, что ты совершеннолетняя.

Я теряюсь и не знаю, как реагировать. Это так неожиданно и абсурдно в данной ситуации. Документы. Паспорт с моей фамилией и обязательствами, которые она несёт, практически детским фото и пропиской в республике. Может, это знак? Напоминание, что я преступница? У порядочных людей документы не спрашивают. А может, просто шутка?

Но в его взгляде и не пахнет шутками. Это проверка. Он ставит условие. Я сомневаюсь, и с каждой секундой моей уверенности меньше и меньше.

Но непривычный тактильный голод сильнее осторожности. Медленно, не отрывая от него глаз, лезу в сумочку и достаю свой паспорт. Протягиваю, наши пальцы соприкасаются всего на мгновение, но я получаю желаемый разряд тока. Делаю глубокий вдох и жду.

— Окей, — возвращает мне паспорт. — Пойдём.

Мы возвращаемся обратно в фойе, там собралось много людей, Фара останавливается, преграждая мне путь, и показывает, чтобы я подождала. Мне начинает прозваниваться таксист, я сбрасываю, отменяю заказ, уплатив штраф, и выключаю телефон.

— Давай по лестнице лучше поднимемся? — Фара толкает дверь для персонала и подаёт мне руку. У меня от напряжения сердце стучит где-то в висках. Что я творю? Я уже прошла точку невозврата? Как можно навязаться самой мужчине? Предложить массаж наедине?

Послушно следую за ним и поднимаюсь на второй этаж.

Он заходит в номер, пропускает меня, я слышу звук захлопывающейся двери и понимаю, что теперь я точно прошла точку невозврата. Теперь мы заперты. Вместе.

Номер абсолютно безликий. Светлые стены, светлые полы, окно, дверь в санузел и кровать. Ничто не привлекает внимания, акцентируя всё на нас. Здесь полная тишина, в которой слышно наше дыхание и моё слетевшее с катушек сердцебиение. Всё внутри вопит, чтобы я сбежала.

— Садись, — кивает он на кровать и скидывает свою ветровку. Я послушно прохожу внутрь и присаживаюсь на край кровати, Фара опускается на пол перед мной и прислоняется к изножью кровати своей татуированной широкой спиной. — Приступайте, доктор. Я весь в вашем распоряжении.

Его хоть и шутливый тон всё-таки несёт официальный характер, и я пытаюсь абстрагироваться от интимности. Я просто помогаю человеку, который плохо себя чувствует. Однако руки дрожат. Его бритая голова расположена между моих ног, и я всматриваюсь в едва проступающие волоски и рассматриваю татуировки. Меня пугает голова барана, набитая на его затылке. Это метка дьявола. Культ сатаны. Снова напоминание о недопустимости происходящего. Я прикрываю глаза, чтобы не видеть её, и медленно касаюсь кончиками пальцев его висков.

По его телу пробегает дрожь, едва уловимая, но я чувствую. Это придаёт смелости. Не одна я дрожу. Неуверенно вожу подушечками пальцев по коже головы, чувствуя её тепло. Потом сильнее, находя зажатые мышцы у основания черепа. Тишину нарушает его приглушённый стон, и этот звук, низкий и расслабленный, отзывается во мне чем-то запретным.

Этот массаж не похож на тот, что я делаю Усману. Возможно, потому что у брата густые жёсткие волосы, а у Фары слегка царапающие волоски, но интуиция подсказывает, что не поэтому. Я нуждаюсь в этих касаниях, кажется, больше него. Мне настолько приятно, что я испытываю острую потребность его касаться вновь и вновь. Мои руки примагничиваются к его телу, и желание ощущать его только нарастает.

Мои пальцы продвигаются к его лбу, а затем к надбровным дугам. Усман любит, когда я глажу ему брови. С самого детства. И я люблю, когда мама гладит мне брови во время болезни. Это умиротворяет и дарит мне счастье.

Счастье. Фара и есть счастье. Улыбаюсь этому осознанию и чувствую, как моё сознание отключается, уступив место чистой тактильности. Его брови оказываются неожиданно мягкими, шелковистыми. Я вожу по ним указательными пальцами, ощущая каждый волосок, сглаживая напряжение между ними. Он откидывает голову ещё сильнее и смотрит на меня. Как он смотрит…

Я схожу с ума. От его близости, от интимности, от права прикасаться к нему. От немой, сосредоточенной мощи, которая заключена в этом теле и сейчас доверчиво растекается под моими пальцами. От контраста между его публичной дерзостью и этой беззащитностью. Каждое прикосновение для меня открытие. Каждое новое движение рук заглушает голос разума, нашептывающего об опасности. В этом процессе есть только здесь и сейчас: мои жаждущие пальцы и его кожа, отвечающая расслаблением. Я избавляю его от головной боли, а он, сам того не зная, избавляет меня от чувства обречённости.

И пока мои пальцы исцеляют его от головной боли, а его расслабленное дыхание становится единственным звуком в комнате, мой страх начинает отступать, уступая место уверенности. Возможно, это всё ошибка. Возможно, завтра я буду себя ненавидеть, но сейчас я впервые в жизни чувствую себя свободной. И это ощущение дарит самые мощные эмоции.

— Прошла, — смотрит на меня с благодарностью и благоговением. — Как говорят в Турции, целую Ваши руки!

Мои пальцы замирают на его висках, а я не в силах отвести от него взгляд и разорвать безмолвный диалог, происходящий в наших глазах. Мне надо встать, попрощаться и уехать, но его рука, тёплая и сильная, накрывает мою ладонь, лежащую у него на голове. Он мягко, но неумолимо ведёт её к своему лицу, я прохожусь по его глазам, носу, не понимая, что происходит, как он касается её своими губами.

Случайно? Нет, это поцелуй. Медленный, осознанный, влажный и невероятно нежный. Его губы обжигают мою кожу, а дыхание, горячее и прерывистое, обдаёт жаром запястье.

Он водит моей ладонью по своему лицу, целуя каждый пальчик, каждый нервный узелок, оставляя на коже невидимые следы, которые обжигают мощнее огня. Его губы скользят по чувствительной внутренней стороне моего запястья, к пульсирующей точке, где бьётся мой пульс. Он задерживается там, будто считывая мою панику и желание.

— Такие нежные, — шепчет мне в кожу, и мурашки пробегают у меня по всему телу, от макушки до кончиков пальцев на ногах.

Он резко разворачивается, отпускает мою руку и тут же берёт другую, повторяя тот же медленный ритуал, но теперь его поцелуи становятся жаднее, а путь — длиннее. Он целует мою ладонь, проводя кончиком языка по линии жизни, и у меня с губ срывается тихий, сдавленный стон. Он опрокидывает меня на кровать, опирается на неё, и его губы продвигаются к моему предплечью, к локтю, и выше — к открытому, трепещущему плечу.

Именно здесь, на этом открытом участке кожи, он меняет траекторию. Его поцелуи, уже знакомые и всё равно шокирующие, ползут не вниз по руке, а в сторону. От плеча — к чувствительной впадине у ключицы. Я чувствую прикосновение его языка, и дрожь пробегает по телу, напрягаюсь и инстинктивно впиваюсь пальцами в его плечи.

Его взгляд, тёмный и бездонный, теперь прикован к моему лицу, а губы продолжают свой путь — вниз по шее, к яремной впадине, оставляя влажный, горячий след. Его рука ложится на мою талию, он находит обнажённый участок кожи между топом и брюками, и его большой палец скользит по этой тонкой полоске. Неожиданно для себя я выгибаюсь и снова не могу сдержать стон.

Утонув в своих новых неизведанных ощущениях, пугающих своей силой, не замечаю, как он перемещается, и его губы уже на моём оголённом животе. И они больше не нежные, они дерзкие, жадные. Он не целует, он пробует мою кожу, его дыхание обжигает, язык настойчиво исследует каждый сантиметр, продвигаясь от бока к центру, к пупку.

Я не могу смотреть на это и откидываю голову, мои пальцы снова ложатся на его голову в останавливающем порыве, но это бессмысленно. Я не хочу его останавливать. Мой мир распадается, и остаются только ощущения. Жар. Влажность его губ. Шершавость его языка на моём животе. Слабость, разливающаяся теплой волной из самой глубины меня. Он плавит меня невыносимой нежностью, превращая каждую клетку тела в тлеющий уголь.

— Амаль, — вырывает меня из забытья его охрипший голос. Дыхание всё также обжигает кожу, а губы касаются моей кожи. — Ты хочешь, чтобы я продолжил?

Вопрос повисает в воздухе, и я улавливаю в тоне напряжённую серьёзность. Он делает предложение, он спрашивает позволения, несмотря на то, что хочет меня всем существом. Это невозможно не почувствовать. Это считывается какими-то неведомыми мне ранее инстинктами.

— Да-а, — отвечаю и чувствую, как внутри всё сжимается от этого постыдного, пугающего желания.

— Тогда тебе нужно дать своё официальное письменное согласие и подписать NDA-договор о неразглашении. Таковы правила, рыбка. Я не могу рисковать.