50. Фара

— Фар, ты слишком загоняешься. Чел, просто отпусти себя. Забей вообще на смыслы. Важен флоу, — говорит Бес.

— Да, Жень, — соглашаюсь, — всё понимаю. Но ни хуя не выходит. Ни строчки рядом с ней не могу написать. Ебаная тишина.

— Бля-я-я-я-я, — обречённо тянет Бес. — У меня такого не было. Вообще не знаю, чо тебе посоветовать.

— Я так радовался вначале, что она мне голову разгружает. А теперь места себе не нахожу. Типа вообще пусто. Ни одной идеи. Слушаю твои биты, и нихуя. Помнишь, Лёха тоже самое в интервью говорил, что чувства были такие сильные, что вдохновение ушло. Блядь. Я не знаю, что делать, броуди, — впервые озвучиваю свою безысходность даже себе.

— Дэмн, хоуми. Это дерьмо. Полное! — голос Беса в трубке звучит паршиво. — Фар, прилетай ко мне. Поджемимся*. Тебе надо влиться. Ты просто на другой волне.

*Джем-сейшен — неформальная встреча музыкантов для синергии с целью создания общего продукта.

Слышу за спиной шум, оборачиваюсь.

Амаль стоит в патио. Глаза как у лани, пойманной на прицел. Растерянные, испуганные, огромные. Мои кроссы валяются у её ног.

— Жень, я перезвоню, — кидаю Бесу, скидываю звонок и быстро подхожу к Амаль.

Она не двигается, только смотрит. Поднимаю джорданы, беру её за ледяную руку и завожу в квартиру. Закрываю дверь.

Амаль молчит. И тишина, которую я так жаждал, сейчас настолько явная, что хочется по этой тишине въебать, чтобы запищала и наконец сбежала и дала мне простор. Я тоже молчу. И это бесит больше всего, потому что я не знаю, что сказать Амаль.

Хочется курить. Хочется переключиться, забыться, не думать. В идеале было бы сейчас углубиться в неё, а не в свою голову.

Но нельзя.

Я вижу по ней, ей больно. Ей страшно. Она всё восприняла на свой счёт и винит себя. И я должен что-то делать.

— Сделаешь мне массаж? — спрашиваю с надеждой. Это первое, что приходит в голову. Просто чтобы побыть с ней. Просто чтобы она прикасалась ко мне.

— Конечно, — отвечает Амаль.

Слишком покорно. Слишком тихо. В глазах — чувство вины, которое она пытается спрятать.

— А хочешь ванну примем? — предлагаю я. Хочу показать ей, что всё нормально. Что я её не отвергаю, не виню.

— Как скажешь, — пожимает плечами.

Я вздыхаю. Вот это «как скажешь» убивает больше всего.

— А ты что хочешь? — спрашиваю прямо.

Она поднимает на меня свои бездонные чёрные глаза, полные боли.

— Чтобы тебе было хорошо, — говорит тихо и отворачивается. — Я наберу воду.

Я стою в гостиной и чувствую себя последним мудаком.

Руки чешутся. В кармане пачка сигарет. Достаю одну, выхожу обратно в патио.

Что делать? Что сказать?

Что я люблю её? Она знает.

Что она не виновата? Она не поверит.

Что всё наладится и я скоро начну писать? Я сам в это уже не верю.

Я курю и смотрю на снег. Дым тает в морозном воздухе, как мои текста в голове.

Бес прав. Надо переключаться. Надо улететь к нему с Дэном, джемиться, искать волну. Быть со своими броудис, заряжаться. Но как я оставлю её? После всего, что она пережила? После того, как она только начала чувствовать себя в безопасности? И взять не могу…

Блядь.

Я тушу сигарету и медленно пересекаю патио.

Надо идти. Надо говорить.

Тянусь к ручке, чтобы открыть дверь, и останавливаюсь. Закуриваю вторую и набираю Халиду.

— Салам! Ахи! — Сразу начинаю, пока его не попёрло. — Шаку маку*, Хал?

*Арабский аналог русского «чо? Как?» и английского «whats up?» (Прим. автора).

— Шаку маку, Фар! — Довольно смеётся Халид, и я понимаю, что он не включится. На другом настрое.

— Нужен совет, халифа, — смеюсь и выдыхаю дым и смотрю на дверь постоянно, чтобы Амаль снова не вышла в неподходящий момент.

— Да какие вопросы, ахи. Покупай акции «СевРустали» срочно. Через неделю-две выстрелит. Фьючерсы на гелий и вольфрам. И алюминий, — тараторит Халид.

— Я про брак спросить хотел, Хал.

— Пригодится, — смеётся Халид, и меня сейчас бесит его лёгкий настрой. — Слушаю.

— Мне надо в штаты. Очень плохо, если я Амаль на недели три-месяц одну оставлю?

— Айййй! — Сразу заводится Халид. — Ты с ума сошёл? На кого ты свою женщину оставишь?!

— Ну ты же в армию ушёл. И Томми одна в Москве.

— В нашем случае лучше так, — отрезает Халид, не вдаваясь в подробности. — Мне именно так спокойнее. Но вообще я бы не оставил. В чём проблема взять её с собой? Визы нет? Я помогу. Завтра будет.

— Спасибо, ахи. Да нет, не в этом дело. Просто не хочу тащить её туда. Не хочу заморачиваться, беспокоиться, понимая, что ей скучно, а я целыми днями на студии с парнями и совсем не до неё будет. Плюс у неё семестр уже начнётся.

— Фарах, — рычит Хал, — Что значит «не до неё»? Это твоя прямая обязанность — беспокоиться о жене! Твоя прямая обязанность — сделать так, чтобы ей не было скучно! Зачем тебе вообще в штаты?

— Альбом новый писать. В Москве вообще не могу. Нет настроя. Нет вдохновения. Муза меня покинула, ахи. Как с Амаль всё началось, забыл, как писать.

— Хвала Аллаху, он наградил тебя этой женщиной, чтобы избавить от запретного! И не пиши больше ничего! Займись халяльным, и Всевышний даст тебе достаток.

— Ты угараешь? — Давлюсь дымом.

— Нет, мечтаю.

Закрываю глаза и глубоко затягиваюсь до жжения в лёгких.

— Нашиды* мне читать предлагаешь? Мне зарабатывать как-то нужно.

*Нашид — мусульманское песнопение, традиционно исполняемое мужским вокалом соло или в хоре без сопровождения музыкальных инструментов. Слово «нашид» с арабского дословно переводится как «поэма», второе значение — «песня» или «гимн».

— Упаси нас Аллах от твоих нашидов, — ржёт Халид. — Радость души моей, мне пора идти. Супругу не оставляй. И не воспринимай её как обузу. Это награда твоя. Покой твоей души. И даже если она причина твоего кризиса творческого, то значит Аллаху ведомо лучше. У тебя произошли перемены в жизни, прими их, будь им благодарен, и ин шаа Аллах ты выдашь что-то близкое тебе. Ты сам говорил, что устал. Аллах тебя услышал и дал тебе отдых. Бери. Не будь неблагодарным ослом, Фарах.

— Уже третий месяц отдыха пошёл.

— Ему ведомо лучше! Ассаламу алейкум, брат! Правда, пора. У меня магриб.

— Ваалейкум! Я подумаю над твоими словами!

Смотрю на погасший экран телефона и чувствую облегчение.

Не до конца. Не совсем. Но меня отпускает.

Халид умеет мозги мне вправить. Всегда умел. Сказать так, что не поспоришь. Потому что он не спорит, он просто видит то, чего ты сам не видишь или не знаешь.

«Не будь неблагодарным ослом».

Усмехаюсь. Тру голову, вспоминаю Маврикий.

Там я был счастлив. По-настоящему. Без мыслей о битах, о текстах, о том, что залетит, а что нет. Просто счастлив.

И что? Теперь это стало проблемой?

Затягиваюсь в последний раз, тушу сигарету об урну и иду к Амаль.

Она думает, что виновата. Я видел это в её глазах. Она сразу просила не жертвовать своей жизнью ради себя и теперь уверена, что была права. Что она причина моего кризиса.

А она не причина.

По факту она следствие. Следствие того, что я перестал быть тем, кем был. Может прав Халид, это не кризис, а просто другая глава?

Прохожу в спальню. В ванной шумит вода. Подхожу к двери, прислоняюсь лбом к косяку.

— Амаль, — говорю тихо. — Можно к тебе?

— Федя, — кротко отвечает, — конечно.

Открываю дверь.

Она стоит у ванны, вся сжавшись. В глазах боль, которую я ненавижу больше всего на свете.

— Иди сюда, — говорю.

Амаль подходит. Я обнимаю её, прижимаю к себе. Она утыкается лицом мне в грудь и молчит.

— Ты не виновата, — шепчу в макушку. — Слышишь? Ни в чём не виновата.

— Я слышала, — говорит она глухо. — Ты говорил, что не можешь писать рядом со мной.

— Я говорил, что не могу писать. Период такой. Кризис. Это бывает у всех.

— У тебя такого не было, пока не встретил меня? — Вкрадчиво спрашивает.

— Не было, — говорю как есть. — До тебя я покоя не знал. Отвечаю, пока ты не начала гладить мне брови, у меня мысли и музло в башке вообще не стихали. И она постоянно болела. Нон-стоп. А ты меня избавила от этого.

— И теперь слишком тихо? — Заглядывает мне в глаза.

— Да. Но Халид сказал, что чего я хотел, то и получил, и должен ценить это и быть благодарным. И я понял, что благодарен.

— За каждой тягостью — облегчение, — мягко доносит до меня то, что и Халид постоянно говорит. — Я это точно знаю. И точно знаю, что лучшие твои треки впереди.

— Ин ша Аллах, — угораю. — А ещё он меня ослом упрямым назвал.

— Сам он осёл! — Амаль смеётся наконец-то своим хрустальным смехом и высвобождается, снимает с себя халат и, не сводя с меня глаз, залезает в ванную. Быстро стягиваю с себя одежду и присоединяюсь к ней. Сажусь напротив, но она явно даёт понять, что в объятия ко мне сейчас не пойдёт.

— А как ты понял, что не можешь писать? — Всё-таки придвигается ко мне ближе.

— Бес прислал двенадцать охуеннейших, просто лютейших битов, а я их слушаю и ни-че-го.

— А раньше как было?

— А раньше просто сразу ассоциации возникали, рифмы складывались, и пёрло одно за другим.

— То есть ты не садился и целенаправленно не писал? Не подбирал темы?

— Нет. У нас с Женей такое взаимодействие всегда работало. Единственный раз, когда я написал без его минуса текст, это был трек тебе. Потом он прислал бит, я немного подогнал, и текст лёг. И всё.

— И с тех пор ни строчки?

— Ага.

— Как думаешь, с чем это связано? — Спрашивает и сама же продолжает говорить. — Может, потому что ты отошёл от своего стиля, написав «Аномалию»? И не можешь вернуться?

— Не знаю, родная, — притягиваю её к себе.

— Знаешь, — улыбается Амаль, — когда я еду в академию, я слушаю тебя в наушниках и думаю: «Хоть бы он не скатился до тех рэперов, что были крутыми, а потом начали все треки посвящать жёнам и какой-то бытовухе».

Я киваю. Понимаю, о ком она. И осознаю, что это меня отчасти стопорит. Есть наглядные примеры, как парни теряли себя в браке. Творчество превращалось в коммерцию, а затем они полностью сдувались. Радует, что Амаль сечёт. Но всё-таки у меня другое. Я вообще ничего написать не могу. Даже для неё. Особенно для неё.

— То есть трек о твоих кутабах не писать? — Наконец стебусь.

— Нет, — мотает головой Амаль и согревает меня своей улыбкой и светом в глазах. — Я люблю Фару. Особенно первый альбом.

Смотрю на неё и не понимаю, моя девочка меня сейчас снимает? Она медленно надвигается на меня, грудь вздымается, её глаза завлекло желанием.

— И ты не ревнуешь? Перехватываю её и беру лицо в ладони. Смотрю в её чёрные глаза, полные неозвученных желаний.

— Нет, — уверенно говорит. — Когда папа меня посадил в камеру, там твои треки звучали постоянно. Сводили меня с ума, и я не знала, что думать. Я слушала несколько лет Фару, а потом познакомилась с тобой, и у меня никак твой образ не укладывался в голове. Я не могла эти две личности соединить. Всё думала, какая из них лжет. Склонялась, что ты, а Фара настоящий. А потом поняла, что это твой доспех. Ты же сам об этом читаешь.

Она водит своими пальчиками по моим татуировкам и продолжает размышлять вслух:

— И да, я знаю, что твои строчки правдивы, но я стараюсь об этом не думать. Это было, но сейчас-то ты со мной. И даже если ты начнешь читать что-то такое про прошлое, в старом стиле, я не обижусь и не буду ревновать. Я же знаю тебя другого. А это твой образ, и твои фэны ждут тебя такого, и я в том числе.

Смотрю на неё и чувствую, как в груди разжимается узел, который душил меня последние недели.

— Родная, — говорю тихо. — Это много значит для меня.

— Я рада, что ты поделился со мной, — шепчет она. Улыбается. Гладит меня по щеке.

— А если я поеду в Лос-Анджелес джемить с Бесом? — спрашиваю осторожно. — Ты поедешь со мной? Я не смогу уделять тебе много времени, если у меня попрёт. Буду много работать. Пропадать на студии. Переживаю, что тебе будет одиноко и скучно.

Амаль смотрит на меня без тени сомнения.

— Я с радостью, — говорит она. — Радость моя, мне не будет скучно. Ты забыл, кто твоя главная поклонница? Делай, что должен.

Притягиваю её к себе и целую. Медленно, нежно, впитывая всю её. Я тону в ней, в её ласке. И понимаю для себя, что без неё я бы просто свихнулся в своей вечной гонке. В этом шуме, который сам себе создал. Она реально покой. Она реально появилась, чтобы спасти меня.

Решаю отъебаться от себя бессрочно и пустить всё на самотёк. Лучше официальный релиз «Аномалии» выпущу и этим голову займу.

Отрываюсь от её губ с трудом. Смотрю в её чёрные глаза, в которых сейчас нет боли, и допираю, что её настроение реально моя ответственность. И когда ей хорошо, то и мне хорошо.

— Ты обещала массаж, — шепчу ей в губы.