53. Амаль

Захлопываю дверь со всей дури, желая грохотом прервать этот кошмар. Надеялась, что сейчас она рассеется, окажется сном, мороком, игрой воображения. Но каблуки уже нагло цокают по паркету в гостиной. И этот звук, к сожалению, абсолютно реальный.

Я иду за ней. Сама не знаю зачем. Ноги несут, будто я не в своём доме, а в чужом сне, где не могу проснуться.

Еще и кавказское воспитание норовит предложить ей чаю…

Незваная гостья ходит по гостиной беззастенчиво, легко, будто здесь ей всё знакомо до оскомины. Останавливается у нашей фотографии с Маврикия, которую я на днях распечатала и поставила в красивую рамку, смотрит на неё секунду, кривит губы. Отворачивается.

— Я смотрю, у вас тут ремонт был, — говорит она, проводя длинным пальцем по стене. Ноготь у неё острый, чёрный, блестящий, как коготь хищной птицы. — Надо же, как он свою берлогу холостяцкую обабил.

У неё своеобразная манера речи. Слова получаются сочными, тягучими. Она их смакует, будто пробует на вкус. В её голосе нет злости. Есть что-то похуже — наслаждение.

— А вы, простите, кто? — наконец нахожу в себе силы спросить. Голос звучит роботизированно и неестественно. Будто я умная колонка, а не живой человек.

Она медленно оборачивается, и её лицо кажется маской — красивой, но мёртвой. Скулы острые, губы пухлые, глаза — льдисто-голубые, прозрачные, без единой тёплой ноты. Она улыбается только филлерами.

— Ой, прости, рыбка. Забыла представиться.

Я останавливаюсь как вкопанная.

Это слово. Это проклятое слово, которым он называет всех своих «подружек». Я вздрагиваю. Всем телом. Не могу сдержать эту дрожь. Она пробегает от пяток к затылку, и я даже чувствую, как пушок на лице электризуется.

— Я Юля, — она опускается в кресло. Грациозно, как кошка, которая выбирает место для отдыха. Одна нога вытянута вперёд, каблук касается пола, сетка колготок обтягивает идеальное бедро. Шуба распахнулась, и моё предположение, что она в одном нижнем белье, подтверждается. Я вижу кружево. Чёрное, тонкое, с какими-то завязками, лямками, перемычками. Она даже не пытается прикрыться. — Федина, как бы это сказать…

Она делает паузу. Играет. Я вижу, как она играет. Как получает удовольствие от каждого моего вздоха, от каждого взмаха ресниц.

— Женщина, — наконец говорит она. — Постоянная женщина.

Всего два слова «постоянная женщина», а произносит она их как приговор. Как клеймо, которое она ставит на мне и на моём браке. На всём, что я считала своим. Она даёт понять, что я временная.

— И что вам нужно? — с трудом спрашиваю. В горле пересохло, язык прилипает к нёбу. — Зачем вы пришли?

— Я же сказала, — вздыхает. — К Феде.

Меня бесит, что она вообще его имя произносит.

— Его нет. Он вернётся не скоро.

Она смеётся. Тихо, мерзко, запрокидывая голову. В этом смехе слышится всё её самоощущение. Её уверенность, её превосходство, её право смеяться надо мной. Смех обрывается так же внезапно, как начался, и это ещё больше сбивает меня.

— Что? Уже надоела ему? Не удивительно.

— Вам пора, — категорично произношу и начинаю лихорадочно соображать.

Я же, наверное, могу позвонить водителю? Он живёт рядом, подъедет за пять минут. А где наша охрана? С Федей на студии? Наверное…

Позвонить? Не знаю… Теряюсь. Боюсь.

— Мне нужно забрать свои личные вещи, — голос Юлии становится деловым. Она встаёт с кресла, поправляет шубу и проходит в столовую.

Я знаю. Я точно знаю, что никаких чужих вещей здесь нет. Когда я въехала, всё было убрано, готово к моему приезду. Но сейчас, глядя на её уверенность, я начинаю сомневаться. Может, я не заметила? Может, где-то в гардеробной или кладовой, в дальнем углу, в коробке…

— Это вряд ли, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В моём доме чужих вещей нет.

Она замирает, поворачивается ко мне. Мучительно долго, пластично. Сейчас она напоминает пантеру, которая заметила добычу и решает, стоит ли игра свеч.

— В твоём?

Слова падают в тишину, как камень в воду. Расходятся кругами.

Она смеётся. Противно так, хищно. Обводит взглядом комнату и фокусируется на мне, выжидает что-то, плотоядно улыбается.

— Меня в твоём доме, — говорит она медленно, смакуя каждое слово, — в каждом углу имели.

Меня будто ушатом ледяной воды окатывают. Я чувствую, как холод разливается внутри, сковывает лёгкие, не даёт мне вздохнуть. Венка на лбу отчаянно пульсирует. В ушах звенит. В висках стучит. Я смотрю на её лицо и не вижу там ничего, кроме торжества.

Молчу. Сжимаю тряпку, представляя, что это её шея. Ярость пульсирует в пальцах, в запястьях, а сказать ничего не могу. Слова застревают в горле, превращаясь в беззвучный ком.

Юля подходит к обеденному столу и проводит по нему чёрными когтищами. Они оставляют на поверхности едва заметные царапины. Или мне кажется…

— Ты здесь его ужинами кормишь, — говорит она задумчиво, глядя на свои пальцы. — А до этого мы с ним трахались на нём.

Я зажмуриваюсь. Картина встаёт перед глазами: её тело на нашем столе, его руки на её талии, его губы, которые я целую каждое утро… Нет. Не буду. Не сейчас.

Она идёт на кухню. Я за ней, будто привязанная, будто она держит меня на невидимом поводке.

— Ты наверняка стряпаешь ему на этой столешнице, — она кладёт ладонь на остров. Чувственно проводит по мрамору, будто гладит любовника. Потом опускается на него животом, выпячивает попу. Шуба красиво обрамляет изгиб её спины, делая ещё больше похожей на грациозную кошку. — А мы любили здесь заниматься анальным сексом.

Она поворачивает голову, смотрит на меня через плечо. В её глазах чистая насмешка и издевательство.

— Он тебя тоже здесь трахает в попу? — спрашивает она. — Или это слишком для тебя?

Я не могу дышать. Воздух будто стал густым, тяжёлым, он не идёт в лёгкие. Перед глазами всё плывёт. Чистая, белая ярость растекается по венам, обжигает горло, подступает к глазам. А к горлу поднимается тошнота. Я помню слова Мансура. Я думала, они — самое мерзкое, что я слышала в жизни. Но теперь понимаю: то была просто гордость. А это — яд. И он проникает в меня, отравляет каждую клетку, каждую мысль.

Она выпрямляется. Обходит остров. Останавливается напротив меня, так близко, что я чувствую запах её духов. Он сахарно-табачный, тяжёлый, удушающий. Она выше меня на две головы точно. И смотрит сверху вниз, как на ребёнка, который не понимает, во что ввязался.

— Чем ты его привлекла? — она склоняет голову, разглядывает меня. — Ну да, красивая. Но ты же никакая.

Я цепенею и не могу даже моргнуть.

— Как скоро ты ему надоешь? — она наклоняется ближе, я чувствую её дыхание. — Месяц? Два? И он тебя по-тихому отправит домой. В аул. На что такая, как ты, может его вдохновить.

Контрольный выстрел. Она попала в самое яблочко.

— Передай ему, что я вечно ждать не буду, — приторно мурчит.

— Пошла вон, — цежу сквозь зубы и сама удивляюсь, насколько у меня сейчас дерзкий голос.

Но это не работает. Она нахально смеётся. Запрокидывает голову, обнажая длинную шею. В этом смехе сейчас вся она. Её сила. Её власть. Сексуальность. Её уверенность, что она может всё.

— О, голос прорезался, — она вытирает выступившие слёзы. — Сначала заберу своё.

Она невзначай распускает пояс шубы, и та распахивается. И я безвольно глазею на неё. Она не стесняется. Она хочет, чтобы я смотрела.

Её тело — произведение искусства. Накачанное, но при этом тонкое, точёное, будто вырезанное из тёмного дерева. Плечи, руки, талия, бёдра — словно каждая мышца вылеплена скульптором, который знал, как создать недосягаемый идеал. Грудь — огромная, круглая, упругая. Не своя, но какая разница, если это так вызывающе красиво? И сквозь слишком откровенное бельё я вижу пирсинг сосков. Её тело настолько же неприлично красивое и дерзкое, как и у Фары. Абсолютная гармония…

Она поворачивается, демонстрирует себя со всех сторон. Я смотрю на её тело и чувствую, как мои комплексы, все мои страхи, все «я недостаточно хороша» множатся с геометрической прогрессией. Я просто молодая. Просто худая. Обычная. После такого тела как он вообще может на меня смотреть? Что он во мне нашёл?

В ушах вдруг отчётливо звучит голос Нелли: «Ты — эталон. Ты — жемчужина Кавказа, Амаль». Я цепляюсь за эти слова, как за спасательный круг, как за единственное, что удерживает мою самооценку на плаву.

Юля направляется в спальню. Я бросаюсь за ней, но ноги не слушаются, я спотыкаюсь на ровном месте, хватаюсь за стену.

Она заходит в нашу комнату. Осматривается. И начинает хохотать.

Смех заполняет всё пространство — звонкий, истеричный, торжествующий. Она смеётся так, будто я только что показала ей лучшую комедию в её жизни.

— Боже! — выдыхает она, вытирая слёзы. — Как мило! Он сменил кровать!

Она садится на нашу постель. Закидывает ногу на ногу.

— Поздравляю, — говорит она, растягивая слова. — Ты хотя бы не спишь на моих выделениях!

Проводит ладонью по покрывалу. Продолжает издеваться.

— Но тут всё пропитано мной. Эти стены помнят мои стоны.

— Я сказала — пошла вон! — нахожу в себе храбрость поднять голос.

— А то что? — Она поднимает бровь. Щурится.

Замираю. Секунду. Две. Три.

А потом внутри что-то обрывается. Вся боль, вся злость, всё унижение, которое я копила последние месяцы — от отца, от матери, от Мансура, от неё, от всех, кто смотрел на меня как на вещь, как на товар, как на никчёмную, опозорившую род девочку— всё это собирается в комок где-то в груди, сжимается в тугую пружину.

И вырывается наружу.

— А то приедет моя охрана, — говорю я. И слышу, как мой голос изменился. В нём прорезался наш кавказский акцент. Акцент, который я так старательно скрывала в Москве, вдруг вылезает наружу, делая слова тяжёлыми, весомыми, как камни. И мне это нравится. Это даёт мне силу. Это напоминает, кто я. Откуда я. Какие горы я преодолела, чтобы здесь стоять. — И моя квартира ещё раз услышит твои стоны. Когда тебя, шлюху ошалевшую, по кругу пускать будут. Я с удовольствием посмотрю и послушаю.

Слова получаются решительными и злыми, и я чувствую, как внутри распрямляется что-то, что было скручено всё это время. Я не мягкая. Не покорная. Не та, которую можно унижать. Я — дочь своего отца, сестра своего брата, женщина своих гор и жена самого дерзкого рэпера. И этот голос — мой. Настоящий.

Юля меняется. Я замечаю это мгновенно. Насмешка сползает с её лица. Глаза становятся злыми, испуганными. Она вскакивает.

— Пошла вон! — повышаю голос, и он уже не дрожит. Он звенит, он режет воздух, он бьёт. — Подстилка! У него таких, как ты, по сотне в месяц было! А меня за него сватали главы республик и королева! Где я, где ты, шлюха беспонтовая?

Я задираю подбородок, сужаю глаза. Подхожу к ней и наконец-то смотрю на неё сверху вниз. Отчётливо понимаю: она не крутая. Она жалкая. Она пришла сюда, чтобы унизить меня, а униженной уйдёт сама. С каждым словом, с каждым звуком моего гортанного, родного голоса я становлюсь выше, а она — меньше.

Она вылетает из спальни, каблуки стучат по паркету, шуба развевается, сетка колготок мелькает в полумраке. Хлопает входная дверь.

Я бросаюсь в прихожую. Запираю замок и только сейчас понимаю, что всё ещё сжимаю в руках тряпку и бутылку со средством. Пальцы разжимаются сами. Они падают на пол. Глухой стук, звон пластика, плеск жидкости.

И меня начинает трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Потом всё тело. Я прислоняюсь спиной к двери и сползаю по ней на пол. Обхватываю колени руками, прижимаюсь к ним лицом. Закусываю палец, чтобы зубы не стучали.

Мне плохо. Очень плохо.

Я горжусь собой. Я выгнала её. Я не сломалась. Я была сильной. Но внутри всё равно ярость, ревность, унижение, стыд, всё это перемешалось и сошло на меня, как горная лавина. Она душит меня, не даёт дышать.

Я хочу позвонить Феде. Хочу, чтобы он приехал. Хочу зарыться лицом в его грудь, вдыхать его запах, слышать его голос, чувствовать его руки. Хочу, чтобы он сказал, что это неправда. Что ничего этого не было. Что она врёт. Что он любит меня. Только меня.

Тянусь к телефону. Блокировка снимается, экран загорается. Я пытаюсь нажать на иконку звонка, но пальцы промахиваются, попадают не туда, сбивают настройки, открывают сообщения.

И тут словно свет в конце тоннеля я вижу уведомление.

Дана: «Амаль, можно я тебе позвоню?»