54. Фара

Сижу, качаюсь под сессию Дэна. С одной стороны — жесткий респект. Чистый разъеб, мурашки по коже, бит жёстко качает. Флоу броуди — Вышка. С другой — парюсь. Потому что сам нихуя внятного для фита выдать не могу. Вроде и вдохновение поперло, настрой пиздатый, а не идет. Подчитываю бэком и стараюсь не загоняться.

Бес со звукачом проценивают, подкручивают бас, переглядываются, кивают. Бес дирижирует, помогает Дэну, а у меня в башке крутятся рифмы, строки, образы, но сложить их нихуя не могу. Словно пазл, у которого половина деталей не оттуда.

Дэн выходит из кабины, вытирает пот с лица, улыбается во все тридцать два.

— Йоу, броуди, это чистый разъеб! — говорю я, отбивая пятак.

— От души, хоуми, от души! — приобнимает Дэн. — Чо, может, зафристайлишь?

— Нее, бро, — мотаю головой. — Не в ресурсе.

— Бля, да чо ты мнешься! — Бес откидывается в кресле, закидывает руки за голову. — Давай, простели, Фар! Любой движ, любой текст. Раздай сваги!

— Бля, да вообще пусто, — тру затылок, чувствуя, как внутри закипает раздражение на самого себя. — Я хуй знает.

Дэн ржет. Громко, раскатисто.

— Ни хуя себе пусто, — он хлопает меня по плечу. — Его Каударов женил. Шейха прилетала. Нехуевый такой понт. Это ж надо как-то отработать, зафиксировать.

— Да чел, об этом и зачитаю, — я усмехаюсь. — Как на калым почти двести лямов спустил. Лютый флекс!

— Ну а хули? — Дэн ржет еще громче. — Тема годная.

— Всё, — Бес поднимается, хлопает в ладоши. — Отъебываемся от тебя. Давай переслушаем и пока попробуем Дэнчика свести.

Начинается процесс производства. И меня отпускает.

Вот это я люблю. Когда не нужно выжимать из себя, а можно просто погрузиться в звук, разобрать его на части, собрать заново. Я накидываю Дэну идей: здесь добавить, там убрать, эту частоту поднять, бас сместить, сэмпл потише. Бес кивает, звукач крутит ручки, Дэн записывает дубли.

Я чувствую чистый кайф и на листке шлифую текст. Другим могу, себе — увы.

Смотрю на котлы и офигеваю.

— Бля, парни! — Проверяю уведы. Амаль не писала. Десять часов провисел на студии и не заметил. — Меня моя ждет! Я погнал!

Пожимаю руки, хлопаю по спинам, обещаю подумать над своим куплетом и вылетаю на улицу, прыгаю в тачку и стелю домой.

Двадцать минут, и я на базе. Паркуюсь и скорее домой.

Открываю дверь и сначала не врубаюсь.

На всю хату ебашит мой трек. Бас пробивает стены, колонки на пределе.

Чо это у Амаль за прокачка такая нехилая?

Скидываю кеды, швыряю пуховик и направляюсь в гостиную.

В холле замираю.

Она стоит перед зеркалом. В черном латексе. На шпильках. Волосы распущены, струятся по спине, ловят блики. Она не видит меня, вся в себе, в музыке, в движении.

И пиздец исполняет.

Я смотрю и не верю своим глазам. Помню тот концерт. Помню, как она стояла в толпе — неподвижная и отрешённая, как статуя. Я тогда посмотрел на неё и всё. Разрыв. Потому что таких не бывает. Сто из десяти по моей шкале. И я подумал: «Кто она? Откуда? Почему я её раньше не видел?»

А теперь она танцует под этот трек. На жестком уровне. Ебейше. Я бы охуел, если она такое исполнила тогда.

Она двигается в такт биту, и каждое её движение — чистое безумие. Она чувствует музыку телом, отдаётся ей, кайфует. Я смотрю, как она крутит бедрами в этом латексе, как латекс обтягивает каждую линию, каждую округлость. Как она извивается плавно, текуче, будто у неё вообще нет костей. Вся кровь приливает в пах.

Бля. Моргаю и понимаю, что я сейчас её изнасилую.

Грязная мысль проносится в голове, и я тут же мысленно себя одергиваю. Она моя жена. Моя девочка. Моя тишина. Но блядь. Охуеть просто.

Я думал, у меня просто нереально красивая девочка. А у меня — ебабельнейшая сука.

Не в силах сдерживаться, делаю шаг. Она не слышит, музыка грохочет, бас вибрирует в полу. Еще шаг. Она прогибается в спине, проводит руками по бедрам, и латекс скользит под её ладонями.

Я подхожу сзади, резко вдавливаю её в себя. Левой рукой перекидываю её волосы на одно плечо, наклоняюсь к уху и читаю прямо в такт:

— Покажи, как ты танцуешь, я хочу смотреть...

Она вздрагивает. Всем телом. Я чувствую эту дрожь от плеч до самых шпилек. Но не отрывается, не пугается. Наоборот, прижимается сильнее, начинает обтираться об мой пах. Плавно, мерно, в ритм музыки.

— Покажи, как ты танцуешь, я буду смотреть...

Она прогибается в спине так, что её голова почти касается моих ног. Я вижу её тонкую спину, изгиб позвоночника, и этот чертов латекс, который обтягивает всё, что я так люблю. Её попу. Круглую, упругую.

Она поворачивается ко мне, смотрит снизу вверх, глаза огромные, чёрный омут, в них вызов. Амаль толкает меня в кресло.

Я падаю в него, даже не сопротивляясь. Она начинает танцевать передо мной. Дразнит. Ползает на коленях, смотрит снизу вверх, проводит руками по моим ногам, по коленям, по бедрам. Я чувствую её дыхание через брюки, и это пиздец. Отходит на шаг, медленно поднимает тугую ткань, садится, разводит колени, крутит головой, волосы рассыпаются по спине. Чо за концерт вообще…

— Сними, — хриплю, свой голос не узнаю, — и станцуй ещё раз.

Она поворачивает голову и улыбается. Медленно, лениво, с вызовом. Как самая лютейшая гурия из всех, что я мог себе представить. Пластично выпрямляется, растёгивает молнию, которая проходит по всей длине. Не спеша открывает мне спину, ягодицы, ноги. Она остаётся абсолютно голой. Никакого белья. Только шпильки. О-ху-еть.

Амаль начинает танцевать снова.

Я смотрю на неё и не могу дышать. Она двигается как вода, как пламя, как змея, как что-то, что не должно существовать в этом мире. Она знает, что я смотрю. Она знает, что я хочу. И она даёт мне это.

Выдерживаю тридцать секунд. Сорок. Потом срываюсь.

— Встань к зеркалу, — хриплю.

Покачивая бёдрами подходит к зеркальной стене. Останавливается, смотрит на наше отражение — на себя, на меня и тягуче прогибается. В её глазах голод. Самый настоящий, животный голод. Она смотрит на меня в зеркале как самая порочная сука, как самая грязная шлюха, которая знает, что сейчас будет. И хочет этого.

Набрасываюсь на неё, впечатываю в себя. Спускаю брюки вместе с трусами. Скольжу членом меж ягодиц, в глазах темнеет от похоти. Она не пугается, даёт мне себя, обнимает за шею, не сводя с меня глаз.

— Бля, — хриплю ей в волосы. — Ты чо делаешь?

Она оборачивается, смотрит мне в глаза, но только на секунду. Потом снова поворачивается к зеркалу, ловит мой взгляд в отражении.

— Хочешь меня? — шепчет.

— Хочу, — выдыхаю. — Пиздец хочу.

— Так возьми меня, — она заводит руку за спину, обхватывает ствол. — Так, как хочешь, Фарах.

И меня сносит окончательно.

— Я не буду нежным, — цежу.

— Не будь, — с придыханием выдаёт и расставляет ноги шире.

Я прижимаю её грудью к холодному стеклу. Она вздрагивает от контраста, но не сопротивляется. Вхожу резко, с одного толчка. Мокрая, скользкая, горячая, узкая. Моя. Она вскрикивает от неожиданности, от боли, от удовольствия и упирается ладонями в зеркало.

Я смотрю на нас. На её раскрасневшееся лицо в отражении, глаза полузакрыты, губы приоткрыты и глубоко вдалбливаюсь. Тормоза сорваны. Контроль потерян.

Она смотрит на меня. Прямо в глаза. В зеркале. Вижу, что она хочет жёстко. Грубо. До беспамятства.

И я даю ей это.

Держу за талию, трахаю на весу, вбиваясь в неё с каждым толчком всё глубже и жёстче. Её грудь ходит ходуном, отражение прыгает в зеркале, а она не отводит взгляд. Смотрит. Сжимается вокруг меня. Стoнет, я растворяюсь в её стонах, в своих ощущениях, захлёбываюсь от невъебенного желания и рифмую. Сука, ебу и рифмую. Запрокидываю голову и победоносно смеюсь. Вернулась муза.

— Ты моя, — рычу. — Слышишь? Моя.

— Твоя, — выдыхает она, не отрывая глаз от зеркала. — Вся твоя, Фарах.

Я ускоряюсь, чувствуя, как напряжение нарастает в яйцах. Она стонет уже не сдерживаясь, и эти стоны, смешанные с битом Беса, который внезапно воспроизводится в голове, звучат как самая пиздатая музыка в моей жизни.

— Амаль, — хриплю.

— Да, — она выгибается подо мной, подстраивается под ритм, сжимается вокруг меня так, что я теряю остатки контроля.

Кончаю с рыком, утыкаясь лбом в зеркало. Она кончает следом — судорожно, беззвучно, дрожа всем телом, прижавшись лицом к холоду.

Мы стоим так. Я смотрю на её отражение, на себя, на наши сплетённые тела и чувствую, как оживаю. Блядь, да я перерождаюсь.

Я прижимаю её к себе, наклоняюсь, целую в плечо.

— Ты убить меня хочешь? — шепчу.

— Нет, — она улыбается в зеркало, и её улыбка — самая порочная из всех, что я видел. — Хочу, чтобы ты разорвал меня в Ролсе.

— Сейчас? — Выдыхаю. Я в ахуе.

— Сейчас, — кивает. — В моём Ролсе. В белом.

Я смеюсь. Блядь! Да! Чувствую, как внутри всё становится на свои места. Всё, что не складывалось в башке, всё, что не клеилось, не рифмовалось, уходит.

Потому что она — мой главный трек. Мой главный понт.