58. Амаль

Мчим по трассе в сторону Мкада в тишине. Федя нервно барабанит пальцами по рулю, а я смотрю в окно на летящий в лобовое стекло снег, и дорога наталкивает меня на мысль, что она слишком символична. Мы несёмся в неизвестном направлении на огромной скорости, видимость сейчас плохая, встречные огни пролетают, как вспышки, одни машины слепят нас, другие лишь тускло светят, кто-то пытается заглянуть к нам в окна, и я понимаю, что этот путь напоминает мне сейчас мою жизнь. Потому что я именно так себя и ощущаю, несусь куда-то в полной темноте, а софиты не дают мне укрыться. Почему-то всем до меня есть дело.

Спросить, куда мы едем, стесняюсь. И боюсь. Не неизвестности, а себя. Боюсь, что опять сорвусь, разревусь, испорчу всё. Боюсь ему надоесть, стать неинтересной. Он часто повторяет, что я дарю ему покой и умиротворение, но сейчас я способна только поделиться своим унынием. Боюсь, что слова всех этих девушек из сети окажутся истинными. Боюсь, что мамины наставления окажутся правдой. Понимаю, что я совершенно не подхожу под понятие «хорошей жены». Мне страшно, что я не оправдаю Фединых надежд и тех, кто в меня верит. Боюсь ответственности, на которую меня возложили, и боюсь окончательно себя потерять.

— С отцом сегодня разговаривал, — говорит Федя, не глядя на меня. — Суд над Джаримовыми начнется на следующей неделе.

— А мой папа? — с тревогой спрашиваю.

— Свидетелем проходит.

— Ему точно ничего не будет?

— Сверх того, что есть, не будет.

Облегчения не чувствую, ведь знаю, что для родителей это концу подобно. Они потеряли всё, чем дорожили, и злорадствовать я не могу в такой ситуации. В моменте я радовалась, что они заслужили всё, а сейчас жалею.

— Мама говорит, что им угрожают. Не знаю, насколько это правда, но допускаю.

— Да не сунутся они к твоим, — Федя поворачивается на секунду ко мне. — Не самоубийцы. Прекрасно знают, кто за этим стоит.

— Ты не знаешь наших порядков, — тихо говорю. — Сейчас, может, и нет. А через десять лет? Двадцать? Я не смогу вернуться домой, Федь. Не смогу бабушку, тётю навестить. Да что я? Даже родители уехали из республики.

Мне не хочется его грузить. Я знаю, что он не понимает и не поймёт наших порядков. Да и не нужны они ему, но держать всё в себе больше нет никаких сил.

— Посмотри на Нелли, — говорит Федя, поглаживая мою кисть. — Она через всё то же самое прошла. А сейчас на жёстком респекте.

— Только её семья не была вынуждена покинуть родные края. Они не теряли своего влияния. Да у них такого и не было на тот момен. А мои теперь враги народа, и семья от родителей отвернулась. И непонятно, что теперь будет с Айнуркой и Усманом.

— Да всё разрулится, родная! Вот увидишь. И приехать сможешь, и принимать тебя будут, и родители спокойно жить будут. А если нет, переберутся в Москву и всё. И вообще в мае поедем к тебе клипак снимать, и ты увидишь, что всё не так херово, как тебе кажется.

— Какой клип? — я смотрю на него, не понимая.

— «Аномалию», — говорит Федя так, будто мы это сто раз обсуждали. — С тобой в главной роли. На плато Лаго-Наки. Мне один местный чувачок написал, молодой режиссёр. Он знает Али, который минус написал. Так что в мае съёмки.

Я сжимаю и разжимаю пальцы и не понимаю, что со мной. У меня сердце замирает при мысли о доме, о майских лугах, запахи все оживают, звуки, слезы на глаза наворачиваются. Сняться у Феди в клипе значит показать всем, что я не его ошибка, не временное увлечение, и при этом я понимаю, что придётся снова столкнуться с волной хейта.

— Ты снимешь меня в главной роли? — переспрашиваю шёпотом.

— А кого ещё? — он пожимает плечами. — Трек про тебя.

— Мне страшно, — шепчу. Мне сейчас хочется залечь на дно, хочется, чтобы все забыли про моё существование, а он собирается меня поставить под удар. И одновременно мне страшно ему отказать. Да и не хочется отказывать в глубине души. И эти вечные противоречия в душе доканывают меня каждый день, каждый час, каждую минуту.

— Родная, сделаем по красоте. Не дёргайся раньше времени.

— Федь, — говорю, глядя на тающие снежинки на стекле, — Я постоянно думаю о том, что твои фанаты скажут. Последнее время мне даже кажется, что мы живём не вдвоём, а со всеми твоими поклонниками.

— Я понимаю, о чём ты, — непривычно мягко отвечает Федя. — Когда ко мне пришла первая известность, я также перекрывался. Было много внимания и любви. Первый кэш, первые выступления и при этом куча дерьма. И она перекрывала всё. Женя тогда мне процитировал Сартра: «Ад — это другие», и разложил мне всё по полочкам.

— Ад — это другие? — переспрашиваю, пытаясь понять смысл. — То есть другие люди — это и есть ад?

— Не совсем. Он имел в виду, что мы слишком часто смотрим на себя глазами других. Мы мучаемся тем, что о нас подумают. Мы строим свою жизнь вокруг чужого взгляда и мнения. И тогда это становится адом. Потому что мы перестаём быть собой, мы становимся тем, кем хотят нас видеть другие.

Я молчу. Это именно то, что отравляет каждую жизнь на Кавказе. Чью-то меньше, чью-то больше, но абсолютно каждого. И вот эту привычку всегда опираться на чужое мнение я привезла с собой. Я думала, что меня хотят посадить в клетку из традиций и обязанностей, и пыталась из неё вырваться. А в итоге я не получила свободу, потому что привезла всё с собой. Поэтому он мне и сказал, что я от себя не сбегу.

— Ты хочешь сказать, что я сама себя мучаю? — спрашиваю тихо.

— Я хочу сказать, — он выдыхает, — что ты слишком много думаешь о тех, кому на тебя по большому счёту наплевать. Они напишут херню, а через пять минут забывают, что написали. Они просто сливают свой негатив. Это импульс. Написали тебе хуйню какую-то и забыли, а ты носишь это в себе. И этот ад у тебя в голове, а не у них.

— Ну фанаты, допустим. А родные? Соседи? Они будут говорить годами. Самые близкие будут припоминать мне всё дольше всех.

— Пусть говорят, — он пожимает плечами. — Значит, у них жизнь такая убогая, что им больше не о чем говорить. У нас с тобой своя жизнь. И если ты перестанешь о них думать, их не будет. Вот вообще. Гарантирую. И вообще всё изменится после нашей свадьбы. Мы позовём всех твоих родных. У нас будут Каударовы, Халид. Мой батя в конце концов. Я тебе отвечаю, что всё наладится.

Я закусываю губу до боли и киваю. В его словах много правды, но не всё так просто, и я не хочу вываливать на него всё.

Какие-то подвижки действительно есть, но это только начало пути, а мне бы так хотелось, чтобы одним махом всё прошло. Как по волшебству.

Возможно, наша помолвка и была тем самым волшебством. В момент, когда мне казалось, что выхода нет, он нашёлся, и буквально за день моя жизнь изменилась. И теперь я неосознанно жду такого же чуда, а оно не случается.

— А мы всё-таки куда? — спрашиваю, пытаясь сменить тему и разгрузить неугомонную голову хоть на мгновение. — И что будем делать?

— А какие у тебя предположения? — он улыбается, и я непроизвольно загораюсь, ведь в его глазах пляшут те же чёртики, что и в день нашего знакомства.

— У меня нет предположений. А те, что есть... — запинаюсь. — Меня пугают.

— Не знаю, о чём ты подумала, родная, — Федя смеётся. — Мы на дачу к предкам. Ты была в русской бане?

— Только в хаммаме, — отвечаю и вдруг начинаю смеяться. То ли от облегчения, что мы не будем ничем греховным заниматься, то ли от своей глупости. А может, от долгожданной лёгкости, которую я наконец чувствую. — Ты правда меня в баню везёшь?

— А ты что думала?

— Не спрашивай… — Прикрываю краснеющее от стыда лицо ладонями.

— Амаль, ну ты чо? — Начинает ржать Федя на весь салон. Слышу, что он пытается успокоиться, но никак не может, и от его заразительного смеха смеюсь сама, выталкивая наружу всё своё напряжение.

Федя смотрит на меня с ироничной укоризной и включает трек, который они записали вместе с Деном, съезжает со скоростного шоссе на узкую дорогу. Вокруг сосны и высоченные заборы, за которыми ничего не видно.

— Это Рублёвка? — спрашиваю я, с интересом осматриваясь по сторонам. Я себе её по-другому представляла.

— Ну да, — отвечает Федя, тряся головой в такт биту.

— Такие заборы, что ни один сосед не заглянет, — замечаю я.

— Здесь у людей другие приоритеты, — усмехается он, и я, кажется, понимаю. Мне тоже хочется отгородиться, как местные.

Машина петляет, снег летит в лобовое, и мы проезжаем под шлагбаумом, охранник кивает Феде, даже не спросив ничего. Вскоре подъезжаем к высокому каменному забору. Федя моргает фарами, и ворота разъезжаются.

Мы заезжаем на парковку, и из темноты выбегают два огромных белых алабая.

— Не бойся, — Федя глушит двигатель. — Это Байкал и Тайга. Они добрые и уже старенькие. Не тронут.

Он выходит первым. Собаки бросаются к нему, кладут лапы ему на грудь, он треплет их за ушами, что-то им говорит, и они начинают вилять короткими хвостиками активнее. Потом открывает мою дверь, подаёт руку.

— Выходи. Не маши руками.

Я делаю шаг. Снег хрустит под ногами, мороз щиплет щёки. Собаки подлетают ко мне, обнюхивают, я замираю, но один из псов начинает лизать мне ладонь, и я невольно улыбаюсь.

— Ну вот, — Федя довольно кивает. — Приняли.

По дорожке навстречу к нам идёт невысокий коренастый мужчина в валенках, с лицом, изрезанным морщинами.

— Баня готова, Фёдькин, — говорит он. — Веники запарены, каменка горячая.

— Спасибо, дядь Вить, — Федя кивает, берёт меня за руку. — Это моя жена Амаль.

— Добро пожаловать! — Кивает мужчина. — Вещи есть? В дом занесу.

Федя тянет меня за руку. Снег скрипит под ногами, собаки бегают рядом, но не мешают. Мы обходим большой светлый дом в классическом стиле, с колоннами, с высокими окнами, за которыми ничего не видно. Но внутрь не заходим и идём по дорожке вглубь участка. Он ведёт меня к бревенчатому дому. Из трубы идёт дымок, и вкусно пахнет деревом и хвоей.

Заходим внутрь. Здесь уютно, на столе стоит самовар, чашки с жар-птицами, пирожки, баранки, конфеты.

— Ну раздевайся, — говорит Федя, поигрывая бровями и скидывая с себя одежду.

— Прям сразу?

— А чего ждать? — Он смеётся и стягивает с себя футболку, треники, трусы.

Остаётся совершенно голый и деловито, без тени стеснения расхаживает по предбаннику и выбирает себе причудливую шапку.

Я раздеваюсь и накидываю на себя вафельный халат. Он протягивает и мне шапку.

— Не хочу я её надевать, — смеюсь и кидаю в него обратно.

— Как хочешь, — пожимает плечами и водружает шапку себе на причинное место, используя как крючок.

— Фееедь! — Смеюсь и иду за ним в парную.

Густой влажный жар бьёт в лицо. С первой секунды кажется, что я залезла в тандыр. Воздух не идёт в лёгкие, я хватаю его ртом, а он горячий и обжигает горло.

— Дыши носом, — Федя садится на нижнюю полку. — Привыкнешь.

Сажусь рядом и не понимаю, что делать и как мне баня должна помочь с апатией.

Федя берёт деревянное ведро, оно выглядит совсем как в русских сказках, и выплескивает его в угол. Сразу же начинает пахнуть ментолом и эвкалиптом. Я улыбаюсь и втягиваю горячий прошибающий мятный воздух через нос, абсолютно неизведанные ощущения, и они меня, как ни странно, смешат.

Федя растягивается на скамье, я смотрю на него и нахожу первый плюс в бане. Его кожа лоснится от пота, капли стекают по груди, по татуировкам и струйками бегут по прессу.

Даже в этой забавной шапке он не теряет своей дерзости и сексуальности, и я не в силах отвести глаза от его тела.

— Не честно, — говорит Федя, приоткрывая один глаз.

— Что не честно?

— Снимай халат, я тоже хочу смотреть.

Улыбаюсь и медленно освобождаюсь от единственной одежды. Дерево жжёт спину сначала нестерпимо, потом боль уходит, остаётся только жар. Он проникает в мышцы, в кости. Пот выступает мгновенно, стекает по вискам, по шее, между лопаток и груди.

— Ну как? — спрашивает Федя.

— Жарко, — шепчу.

— Терпи. Скоро тайм-аут возьмём.

От волос становится нестерпимо душно, пот змейками бежит по корням, и когда я уже чувствую, что меня совсем разморило, Федя вскакивает и хватает меня за руку.

— Куда? — Еле слышно спрашиваю. У меня уже сил ни на что нет.

— На улицу.

— Голыми? — Я упираюсь в дверях. — А если нас увидят?

— Не увидят, — он открывает противоположную дверь от входной. — Витя уже у себя дрыхнет. Чужих нет.

Мы выскакиваем на улицу, и холод бьёт в разгорячённую кожу так, что дыхание перехватывает. Федя сгребает снег и начинает растирать мне плечи, спину, руки, живот. Я визжу, дёргаюсь, но он держит крепко.

— Сумасшедший! — кричу сквозь смех, чувствую, что меня заливает абсолютным счастьем от этой неведомой мне забавы.

— Заебись же! — довольно говорит, растирая уже себя. — Пойдём чай пить.

Чай пьём молча, не разговариваем. Нам просто хорошо. Я смотрю на Федю, на его расслабленное лицо, на капли, стекающие по груди, и улыбаюсь. По сути, это наше первое свидание и первый романтичный праздник, я себе совсем иначе представляла наш совместный досуг, но мне сейчас хорошо.

— Пойдём, — Федя допивает чай и встаёт. — Я тебя попарю. Веником отобью. Почувствуешь себя заново родившейся.

— Хорошо. — Киваю, нерешительно встаю и иду с ним в парную.

— Ложись, — Федя стучит по лавке.

Я ложусь на живот. Он достаёт из большого таза веник, отбивает его, и горячие брызги летят в меня.

— Нормально? — Осторожно прикладывает обжигающий веник к спине.

— Терпимо.

Хлещет меня. Не больно, но я вздрагиваю.

— Терпи.

Ударяет снова. И снова. Ритмично, в такт своему дыханию. Веник хлещет по лопаткам, по пояснице, по бёдрам. Кровь разгоняется, и я чувствую, как меня заволакивает желанием. Хочется, чтобы он отбросил веник. Хочется почувствовать его руки на себе. Медленно развожу ноги, намекаю.

Он понимает. Но вместо того чтобы откинуть веник, начинает проходиться им по внутренней стороне бедра. Легко, едва касаясь. Я выдыхаю, чувствуя, как жар спускается ниже.

— Выходи, — командует он неожиданно. — Надо передохнуть.

— Что? — Не верю своим ушам, я только вошла во вкус.

— Выходи, говорю. Тепловой удар получишь.

Мы снова выбегаем на улицу, снова растираемся и смеёмся. И опять бежим пить чай.

Я тяжело дышу, пью чай маленькими глотками и насаживаю сушки на пальцы.

— Ну как ощущения? — Смотрит на меня с усмешкой.

Пожимаю плечами. Сама ещё не понимаю.

— Хочешь, я тебя отобью? — спрашиваю.

— Давай, — он лениво потягивается и озорно смотрит на меня. — Я люблю пожестче, ты знаешь.

— Знаю, — улыбаюсь.

Возвращаемся в парную. Он ложится, я беру веник. Начинаю мягко похлопывать его по спине.

— Не жалей! — Командует.

Расхожусь. Бью сильнее. Вжих — по спине. Вжих — по пояснице. Чувствую себя как на боксе. Вжик-вжик-вжик. Федя стонет, а я отчаянно хлещу его веником и ловлю кайф! Прямо чувствую, как последний негатив меня покидает.

— Рыбка твоя приходила! — Вырывается у меня, и я хлещу его, не стесняясь, по ягодицам.

— Чо? — Лениво переспрашивает, расслабленно, даже не шевелится.

— Ко мне приходила твоя шлюха! — Хлещу его по лопаткам и отшвыриваю веник.

— Какая шлюха? — Федя вскакивает и растерянно смотрит на меня. — О чём ты?

Я хватаю веник с лавки и луплю его по груди. Федя испуганно на меня смотрит и явно не догоняет.

— Ну да, у тебя их же много! — Бью по рукам.

— Амаль...

— Высокая! Загорелая! С пирсингом! И с фантастическим телом! — Луплю дальше. — Я вообще не понимаю, как ты на меня смотришь после неё!

— Амаль, остановись...

— Когда я сказала ей свалить из моего дома, она сказала, что ты её имел в каждом углу моего дома! Моего! На каждой поверхности!

— Бляяя! — Он перехватывает мою руку и прижимает меня к себе. — Когда это было?

— Когда ты меня танцующей застал! — Вырываюсь, но у него хватка мёртвая, как у алабая.

— И чо молчала? — Ослабляет сжатие.

— Не хотела тебя расстраивать! — Я закрываю лицо руками. — У тебя всё наладилось, ты писал, кайфовал. Я думала, сама справлюсь. Не получается!

Он притягивает меня к себе крепче. Гладит нежно по попе, по пояснице, смотрит в глаза.

— Амаль, ты мой аманат, помнишь? Это я должен думать, как тебя не расстроить. А ты должна всё высказывать и ничего в себе не копить. Видишь, к чему это привело? Я чуть с ума не сошёл, видя, как ты мучаешься. Думал, я хуёвый и тебе со мной плохо.

— Нет, ты что? — Мотаю головой, слёзы текут по щекам. — Я просто не справляюсь со всем! Так много всего навалилось! Я думала, что в том самолёте всё закончилось. А всё только началось. Я не знаю, как справляться с твоей популярностью, с твоими фанатками. Да ещё и в моей семье полно всего! Я устала, Федь!

Он гладит меня по спине, по волосам.

— Ты у меня сильная. Мы научимся со всем справляться. У тебя есть я. Родная, адаптируемся. Дай нам время. Всё будет хорошо! Отвечаю!

Я утираю слёзы и чувствую, как с потом и слезами выходит моя тьма. Мозг проясняется.

— Федь, — говорю. — Я не хочу в Штаты. Я хочу дом здесь. За высоким забором. Чтобы только ты и я. Никого не видеть и чтобы меня не видели. И блог вести не хочу. Я не готова.

— Ну, значит, утром дом посмотрим. Потратим кэш Халида, — усмехается и утирает мне слёзы. — Ну всё, всё! Никто же тебя не заставляет делать то, что не хочешь! Как скажешь, так и будет. Да?

— Напоминай мне почаще, что ты моё счастье, — шепчу ему в лысую голову.

Он улыбается, поднимает с пола веник, протягивает мне.

— Давай ещё жестче. И больше ничего от меня не скрывай! У нас говорят: «Муж и жена — одна сатана», Амаль.