6. Амаль

Ощущения настолько всепоглощающие, что я теряю границы собственного тела. Оно больше не моё и одновременно абсолютно моё. Каждое прикосновение его языка — точечный удар молнии, за которым следует долгое, медленное горение. Мир сужается до его губ, его дыхания на моей коже и белого шума в собственной голове, где с рёвом и моими стонами трещат и рушатся все прежние представления о допустимом. Где из развалин рождается понимание, что есть удовольствие и счастье.

Внутри меня происходит не взрыв, а тихое, абсолютное растворение. Это похоже на то, как будто всё моё существо — каждая клетка, каждая тревога, каждый запрет — плавится в единый, ослепительно-белый звук. Нет больше ни тела, ни стыда, ни «до» или «после». Есть только чистая, вибрирующая пустота, наполненная до краёв невыразимым чувством, которое сильнее любого слова. Это не удовольствие. Это откровение. И в самой гуще этого белого шума я чётко понимаю одно: я уже никогда не смогу забыть, на что способно моё тело. И пока комната плывёт перед глазами, я понимаю одну простую вещь: какой бы ни была цена за эту ночь, я уже готова заплатить за неё любую цену. Трофей уже получен.

Он отрывается от меня, и его лицо светится тем же благоговейным изумлением, что я чувствую сама. Я лежу разомлевшая, расплавленная и слежу за тем, как он в полумраке комнаты стягивает с себя свои красные боксеры. Усмехаюсь, я знаю этот приём с красным бельём под светлой одеждой. Я слышу шуршание фольги и прикрываю глаза, в глубине моего блаженства зарождается страх. Страх быть увиденной, быть понятой. Я не могу позволить ему прочитать в моих глазах весь первобытный страх и восторг девственницы. Когда он ложится на меня, я принимаю твёрдое решение.

— Я хочу сзади, — выдыхаю ему в плечо, глядя куда-то вдаль комнаты. Мои пальцы впиваются в его бицепсы. — Пожалуйста.

Он замирает на секунду, его взгляд становится изучающим, но затем, не сказав ни слова, он помогает мне перевернуться. Поза, в которой я прячу своё лицо — ложное убежище, но я цепляюсь за него, как утопающий за сук. Зарываюсь в подушку, в её свежий запах стирального порошка и понимаю, что так проще. Так проще не быть собой.

Он не просто входит в меня. Он возвращает меня мне самой — новой, расколотой и заново собранной вокруг этого момента, этой боли, этой невыносимой и совершенной полноты.

Я впиваюсь зубами в ткань, чтобы не закричать. Боль для меня новая, более острая, но она моя. Боль моего тела, оно принадлежит мне и только мне. Не родителям, не горам, не упаси Аллах, Мансуру.

Он двигается медленно, не спеша, и я благодарна за этот темп, позволяющий мне выносить боль.

— Что ты за гурия, Амаль? Я готов сдохнуть от своих ощущений, — шепчет он, и в его голосе, полном страсти, я слышу клятву.

Эти слова — мой триумф и моя клетка. Он горит от меня. Он не понял.

Резкая, пронзительная боль заставляет меня вздрогнуть, когда он выходит из меня резким рывком. Он замирает. Абсолютное, оглушающее молчание, нарушаемое только нашим тяжёлым дыханием, вызывает тревогу.

— Амаль, — его голос звучит сдавленно. — Ты... это твой первый раз? У тебя кровь.

Я замираю. Он увидел. Он всё понял. Кровь — доказательство моего обмана, моего «подарка» самой себе — выдала меня. Мысли мечутся в панике: признаться? Нет. Ни за что. Я не позволю этому чувству власти рассыпаться. Я не позволю ему увидеть меня жертвой. Я не дарю ему свою девственность. Я дарю её себе самой. Я решила, с кем, когда и где. Никто меня не заставил, и я не поделюсь своей победой. Победой не в потере, а в обретении. Обретении власти над своим телом, даже над своей судьбой. Я обыграла их, лишилась девственности, которую отец хотел подарить другому.

Я с трудом делаю вдох и стараюсь расслабить мышцы.