7. Амаль

— Нет, — произношу в подушку, стараясь, чтобы голос звучал ровно и с досадой. — Просто... месячные, видимо, не до конца закончились. Прости. Неудобно вышло.

Тишина за моей спиной густая и невыносимая. Я чувствую, как его тело замирает в раздумье, как напрягаются мышцы его рук, всё ещё держащие меня за бёдра. Затем пустота на моём теле, и я слышу шуршание упаковки, чувствую быстрые и чёткие движения. Слегка оборачиваюсь. Он меняет презерватив.

Когда его руки снова касаются меня, я чувствую изменения. Он становится ещё нежнее. В тысячу раз нежнее. В нём появляется бережная осторожность. Он прижимается губами к моей спине и целует. Его поцелуй между лопаток не страстный, он утешающий.

— Ничего страшного, Амаль, — шепчет он, и в его голосе действительно нет брезгливости или раздражения, только мягкость. — Всё в порядке. Просто скажи, если будет больно.

Он продолжает. Но ритм другой. Размеренный и бесконечно внимательный. И пока он двигается во мне с этой новой, почти болезненной нежностью, я чувствую, как внутри вместе с облегчением от удавшейся лжи зияет странная пустота. Я защитила свой секрет. Сохранила иллюзию контроля. Но в этой победе есть горечь. Будто, солгав о крови, я украла у нас обоих что-то более важное. Какую-то другую, возможную правду этой ночи.

Я чувствую, что он подходит к концу, по его напрягшемуся телу, по его неконтролируемым толчкам. Он выдыхает мощный поток воздуха мне в затылок — долго, вместе со срывающимся стоном, в котором смешивается облегчение и изумление. Всё его могучее тело обмякает, повисает на мне, будто из него вынимают стержень, на котором он всегда держится. Он зарывается лицом мне в шею, и я улыбаюсь от прикосновения его мягких и влажных губ.

Мы лежим молча, не двигаясь. Я слушаю наше дыхание и сердцебиение. Его рука находит мою под одеялом, и наши пальцы сплетаются сами собой. В этом сплетении больше близости, чем во всём, что было до этого.

— Я нигде не нашла, — говорю в темноту, глядя на потолок, где играют блики уличных фонарей. — Объяснения твоему псевдониму. В интервью ты всегда уходишь от ответа. Знаешь, к чему я пришла для себя? Что «Фара» — от арабского «فرح». Счастье. Для меня это так.

Он начинает громко смеяться и откидывает одеяло, берёт мою руку и прикладывает её к своему боку, чуть ниже сердца.

— Чувствуешь?

Под подушечками пальцев я ощущаю не гладкую кожу, а рельеф. Приподнимаюсь и в свете, падающем из окна, разглядываю изящные арабские буквы, вплетённые в узор татуировки: فرح.

— Я в шоке, — перелезаю к его торсу и рассматриваю остальные узоры на его теле, ощупываю каждый.

— Халид, — говорит он с улыбкой на губах. — Мой лучший друг — арабский принц. В школе в Англии ему было очень тяжело вдали от родины, традиций. Всё было чуждо. Он только окончил медресе, и его отправили на запад знакомиться с другой культурой. Для восьмилетнего ребёнка это потрясение. И когда мы подружились, он сказал, что я его единственная радость в этом мире чужаков. Потом, правда, в нашем гэнге появилось еще три Фарида. В четырнадцать я ушёл из дома. С родителями было невозможно договориться, да и я сложным был. Так что когда нужно было выбрать псевдоним, даже не возникло других мыслей. Для чужих — просто анаграмма из инициалов. А для себя это стало напоминанием. Счастье где-то есть. Даже если его не видно. Вот так, рыбка. Но ты подписала договор, не забывай.

— Конечно, я никому не расскажу. Спасибо, что поделился! Слов нет…

Я смотрю то на татуировку, то на его лицо. Гурия. Гранат. Арабская вязь на его коже. Каждый новый слой стирает наглого аморального рэпера из моих фантазий, открывая человека невероятно глубокого и... близкого. Ближе, чем я могла предполагать. Эта близость пугает теперь сильнее любой страсти.

А ещё я понимаю, что сделаю первым делом завтра. Я набью такую же. Увековечу его на своём теле. Только надо понять где.

— Я голоден, — говорит, нарушая ход моих мыслей. Он встаёт с кровати, а я любуюсь его силуэтом в полумраке, могучим и спокойным. Он подходит к холодильнику. — А ты? Проверим, насколько соблюли мой райдер.

Я киваю, не в силах говорить. Он открывает ещё одну бутылку сока и достаёт из сумки, как у доставщика, лотки в фольге. Аромат бьющий в ноздри, знакомый до слёз — тёплый лаваш, люля-кебаб с дымком, свежие овощи, адыгейский сыр и острая аджика. Моя еда. В этой безликой комнате.

— Какие у тебя предпочтения, — улыбаюсь. Он же знает откуда я. — Всё тот же Халид?

— Нет, это уже Эльдар. Тоже из той школы. Мой друг черкес. Обожаю кавказскую кухню, ну и арабскую, особенно Леванта.

Моя тоже, думаю, но не озвучиваю. Друг черкес, одна со мной кровь, соседние республики. Как много общего…

Мы едим молча, сидя на кровати, прикрытые простынёй. Он кормит меня с руки, и в этом жесте столько заботы и близости. Каждый кусок, каждая обмакнутая в аджику лепёшка стирает последние границы. Мы не рэпер и его фанатка. Мы мужчина и женщина, решившие разделить ночь и ужин. Он мужчина, подаривший мне свободу. И эта мысль для меня сильнее любого наркотика.

Поев и приняв душ, мы ложимся обратно в постель. Он обнимает меня сзади и засыпая постоянно целует мне спину, пока его дыхание не становится ровным и глубоким. Его рука покоится на моей талии, тяжёлая и тёплая. Я лежу и слушаю, как он засыпает. Чувствую, как его тело полностью расслабляется, доверяясь мне и этой постели.

Когда его дыхание становится совсем тихим и мерным, я начинаю двигаться — по миллиметру, затаив дыхание. Я высвобождаюсь из его объятий, как змея. Замираю, прислушиваясь. Он не проснулся.

Встаю с кровати, нахожу в полумраке своё белье и одежду. Одеваюсь, не глядя на его спящую фигуру. Каждый звук — шуршание ткани, щелчок замка — кажется мне слишком громким, и я боюсь его разбудить.

Одевшись, оборачиваюсь. Его лицо в полосе лунного света с улицы безмятежное, молодое, беззащитное и невозможно красивое. Даже его татуировки не маскируют суть. На мгновение сердце сжимается от чего-то острого и горького. Жалость, сожаление и невозможная тоска, которая будет со мной всю жизнь.

Я отворачиваюсь и решительно ухожу. Дверь закрывается за мной, и её щелчок становится самым грустным звуком в жизни.

Моя безумная ночь закончилась. Вкус граната и запах Фары ещё живёт на моей коже, отголоски его прикосновений ещё тлеют в теле. Но это уже память. Сокровенный трофей, который я увожу с собой.

Я поправляю растрёпанные волосы, поднимаю подбородок и иду к лестнице, шаг за шагом возвращаясь в свою кожу, в свою фамилию и в свою реальность. Ту, где меня ждёт ноябрь, Мансур и долг. Я украла у них эту ночь. Теперь нужно жить дальше, пряча украденное сокровище так глубоко внутри, чтобы никто, даже я сама, не смогла бы до него добраться.