Глава 23

Ян

Ника в ужасе издает какой-то неразборчивый всхлип, и я пользуюсь этим замешательством. Впиваюсь пальцами в ее голые ноги. Член колом встает, и это, блядь, ни черта не смешно. Лапаю ее без зазрения совести. Без оглядки на прошлое. Сейчас мне плевать. Моя скотская тоска гордо задирает голову, вышибая любые разумные мысли.

Уверен, на ее коже останутся красные отметины. Следы моего буйного присутствия в ее спокойной жизни. Осознание для самого себя – это был не сон, она была реальностью. Не виденьем. Не миражом. Она снова есть в моей жизни. Она — ее неотъемлемая часть, как бы я ни хотел убеждать себя в обратном.

На ней дурацкая хэбэшная пижама. Короткие шорты и футболка какого-то нелепого желтого цвета. Полный антисекс, так я бы сказал еще полгода назад, но не теперь.

Сознание поглощено тем, какие горячие у нее губы. Я думать больше ни о чем не могу, только о том, как мой язык орудует у нее во рту.

Ее вкус и запах с ума сводят. Затягивают в пучину темноты, из которой не так-то просто выбраться.

Ника сопротивляется, хочет оттолкнуть, но монстру внутри меня нет до этого дела. Он жаждет забрать свое. Он уже присвоил ее себе. Всю. Целиком и полностью.

Нас с ним слишком сильно ломало все эти месяцы, что по ощущениям тянулись годы.

Я столько раз представлял этот самый момент, будто наяву ощущал прикосновение ее губ к своим. Везде улавливал ее запах. Параноик. Чертов псих. Но теперь все стало реальным.

— Не трогай меня, мне неприятно. Я не хочу, чтобы ты меня трогал.

Ее голос действует на нервы, которые, к слову, и так на пределе. Слов, чтобы выразить хоть какие-то чувства, просто нет. Я не смог подобрать их на кухне и тем более не смогу сделать этого теперь.

Внутри только пламя. Пламя и дикий страх услышать то, что причинит боль.

Эта глупая девчонка, как оказалось, может нанести слишком много урона.

Оказывается, по ней можно скучать. По улыбке. Смеху. По дурацким разговорам ни о чем. На стены лезть от желания ее увидеть, но убеждать себя, что это временное помешательство.

Начинать и заканчивать день с мыслями о ней. Вспоминать ее странные истории, проникаться ее отношением к жизни. А еще знать, что с ней можно быть собой. Говорить и думать о том, в чем и себе иногда бывает страшно признаться.

Оказывается, ее можно любить просто за то, что она есть.

Любить слишком сильно. Пугающе. Как-то противоестественно…

— Так? — перемещаю ладонь выше, проскальзывая пальцами под ее шорты. — Или так? — свободной рукой стягиваю ее распущенные волосы в хвост и несильно тяну вниз, открывая себе доступ к шее.

Тут же присасываюсь к тонкой коже, срывая с Никиных губ протяжный стон. Она вздрагивает.

Во мне же борются два чувства — причинить ей боль за то, что посмела влезть мне в душу, или же крепко прижать к себе. Просто прижать, чтобы сознаться в том, как сильно она мне нужна.

Где-то на задворках сознания тихим голосом прорезается ее просьба – не обижать. Один раз я уже не сдержал свое слово, что может помешать мне не сдержать его снова?

Что меня остановит? Любовь?

Что кроме боли может принести это гадкое чувство?

Три месяца в Эмиратах на вилле у друзей. Потерянный вкус к жизни. Такого, блядь, никогда не случалось. Три месяца прошлое стояло на перемотке изо дня в день. Долбаные недели, что мы провели с ней вместе, крутились в моей голове нескончаемым черно-белым фильмом. Он был наполнен вкусом. Эмоциями. Он был особенным, обжигающим душу огнем.

Она была живой. А я, получается, мертвым.

Поэтому сейчас в прямом смысле — покушаюсь на тот самый запретный плод. Тот, что снова вдохнет в меня вкус жизни.

Переклинивает.

Обхватываю ладонью тонкую шею. Снова целую. Глубже. В висках бешено стучит кровь. Я так ее хочу, так сильно ее хочу. Это не ограничивается похотью, это уходит корнями куда-то намного глубже.

Никины стоны превращаются в легкие хрипы, пока я осыпаю поцелуями ее губы, щеки, подбородок, шею. Скольжу ладонями под футболку, сжимаю грудь через лифчик.

Дыхание учащается. Перед глазами все еще пелена.

Мой язык находит чувствительное местечко на ее шее, а пальцы оттягивают чашки бюстгальтера вниз.

Ника кусает свои пухлые манящие губы. Чуть выгибает спину, издавая протяжный тихий стон. Барьер рушится. Я чувствую ее вдох, вижу широко распахнутые глаза.

Мы оба ходим по краю.

Никино дыхание учащается. Я наблюдаю за ее реакциями и дергаюсь, когда она снова вздрагивает. Именно в этот момент смыкаю пальцы на ее соске.

— Ненавижу тебя, просто ненавижу.

Ловлю ее шепот губами. Замираю.

Нерешительно провожу костяшками пальцев по ее влажной щеке.

— Ты самый ужасный человек, которого я знаю, Ян. Самый.

Ника качает головой и тут же подтирает кончиками пальцев капли слез на своих щеках.

Все вокруг снова поглощает мрак. Разжимаю пальцы, медленно убираю руки из-под ее футболки. Я чувствую, как она дрожит, еще не понимая, что меня самого потряхивает от всего произошедшего.

— Я не хотел…

Слов нет. Ничего нет.

Мне трудно говорить. И трудно на нее смотреть. А она смотрит. Прямо в глаза. С ненавистью и просто необъятным разочарованием.

— Прости, — опускаю взгляд к ее губам. Они мокрые не от поцелуев, а от ее слез. — Ника, все не так…

— Выпусти меня. Просто выпусти меня отсюда!

— Давай поговорим.

Как полнейший идиот хватаюсь за ускользающую надежду. Прекрасно понимая, что никаких разговоров не будет.

— О чем? — она давится нервным смешком. — О чем с тобой разговаривать? Ты исчезаешь и появляешься, когда хочешь! Ведешь себя так, словно я вещь, которую ты можешь бросить и подобрать в любое время.

На секунду прикрываю глаза. Отстраняюсь от нее.

В комнате тихо.

Ника сидит в кресле. Я на полу, рядом, практически на коленях перед ней.

— Ты обещал меня не обижать. Обещал, что… — она срывается на крик, но тут же замолкает. — Нам не о чем говорить. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Нам вообще больше незачем попадаться друг другу на глаза. Ты мне противен.

Она сглатывает и, отшатнувшись, с застывшим в глазах страхом поднимается на ноги.

Поднимаюсь следом. Снова действую на рефлексах. Хватаю ее за руку, и Ника тут же оглушает громким визгом.

Резко выставляю ладони вперед. Больше ее не касаясь.

— Я не хотел всего этого. Точнее, хотел не так. Послушай…

— Мне плевать.

Она прижимает руки к своей груди, делает шаг назад.

— Не подходи ко мне. Просто оставь меня в покое!

Дверь хлопает, впуская в комнату звуки музыки с первого этажа буквально на секунды.

Все не так. Не так!

23.2

Ты просто жалок, Ян!

Эта мысль посещает в ту же минуту, как за Никой закрывается дверь.

Она оставила о себе массу воспоминаний.

Ее запах все еще витает в воздухе. Какие-то сладкие, почти детские духи. Но у меня до сих пор руки дрожат от одной только мысли, что я ее трогал. Прикасался взаправду спустя три долгих месяца.

Вытаскиваю из пачки сигарету. Открываю настежь окно. Прикуриваю.

Горький дым оседает где-то глубоко в легких, приближая мою смерть. Это даже забавно — курить, бухать, а в итоге загибаться от непреодолимой тяги к какой-то девчонке.

В голове просто бредовое месиво. Мозг весело машет ручкой, превращая меня в овощ.

Ваша сраная любовь не что иное, как пиар-ход. Чума двадцать первого века.

Тру лицо, стараясь хоть немного отладить систему вентиляции собственного организма.

Ника Малинина. Беспросветная глупость. Мое личное проклятие.

Валяющийся на кровати телефон вклинивается в поток мыслей оглушающей бомбой. Медленно поворачиваю голову, будто прямо отсюда могу разглядеть имя звонящего.

Сигарету не тушу, только крепче затягиваюсь.

— Да, мам, — отвечаю с заминкой.

Я знаю, что у нее был рецидив. Возможно, не позвони мне отец с долгим монологом о том, что ее снова упекли в рехаб, я бы даже не вернулся.

— Ян! Ян, сыночек. Приезжай, мне плохо. Плохо. Я. Не знаю. Ничего не понимаю. Тут страшно. Так страшно. Где ты? Где? Больно. Ян. Ян!

У нее заплаканный голос. Речь быстрая. Несвязная.

Она срывается на слезы, кричит, шепчет. Меняет интонации со скоростью света.

— Где ты, мама? — выдыхаю. Снова затягиваюсь, рассматривая темный паркет под ногами.

Мнимое спокойствие вот-вот лопнет и расхерачит все в радиусе двух-трех метров к чертям.

Крепче сжимаю телефон, поглядывая в окно. Ночь, сука. Ночь. Где она вообще умудрилась найти свой телефон? Его же отбирают.

— Я дома. Дома…

— Дома? Как ты туда попала?

— Я ушла, ушла…

Она снова сбежала. Тушу сигарету, прикрываю глаза, зажимаю переносицу.

— Сейчас приеду. Никуда не выходи. Поняла меня?

— Да. Да. Скорее. Мне страшно.

Мама отключается, а я подвисаю. Слишком давно не слышал этот голос. Не слышал эти надрывные ноты, когда она на грани…

Куртку надеваю уже на лестнице. Просачиваюсь через толпу, которая собралась в моем доме, и прыгаю в тачку.

Пока еду к матери, конечно, превышаю скорость. Ее звонок держит в напряжении, расслабляюсь более-менее уже на территории жилого комплекса.

Бью по тормозам, но все равно сбиваю чертову урну. Бампер под замену.

Да чтоб тебя!

Бросаю тачку как есть и поднимаюсь на десятый этаж. Ключи у меня свои. В квартиру захожу громко, сразу оповещая, что это я.

Мама выглядывает из комнаты, смотрит на меня затравленным взглядом. Так всегда, если она прерывает лечение в середине курса.

— Ян?

— Да.

— Это точно ты?

— Точно.

Не разуваюсь. В квартире тот еще срач.

— Ты как?

— Страшно.

— Все нормально. Я рядом, — чуть развожу руки в стороны.

Мама еле заметно улыбается, а потом резко отскакивает назад. Прячется в гостиной. Иду туда.

В квартире творится полнейший хаос. Все валяется. Она разбила все вазы и посуду. Всадила в плазму туфлю, какого-то фига разворошила все горшки с цветами. Пол усыпан землей.

— Когда ты сбежала? — присаживаюсь на спинку кресла.

— Я ушла. Ушла. Они не имеет права меня там держать.

— Ладно, — киваю, складываю ладони перед собой. Жест успокоения. И для меня, и для нее. — Когда ты ушла?

— Вчера.

Вчера? И за это время отцу никто не позвонил? Не верю. Он просто забил. Вот и все.

— Хорошо. Тебе нужно поспать.

— Нет. Нет, Ян. Спать нельзя, — она трясет головой и снова забивается в угол. — За мной следят, — переходит на шепот, — следят. Спать нельзя.

— Я останусь с тобой, и ты сможешь поспать.

Мать обхватывает себя руками. Растрепанные волосы падают ей на лицо, но она на это не реагирует. Прилипает к стенке, медленно сползая по ней к полу.

— У тебя деньги есть? Ян! Отвечай, я же с тобой говорю. Отвечай.

— Нет.

Отрезаю мгновенно, потому что уже знаю, о чем пойдет наш дальнейший разговор.

— Мне надо, сынок. Очень надо. Мама умрет, слышишь? Если ты ей не поможешь, она умрет. Сыночек.

Она резко срывается с места, повисая на мне. Обхватывает руками щеки, гладит и плачет.

— Мой хороший, мне очень нужны деньги.

— Зачем?

В ответ тишина.

— На дозу?

Я не обнимаю ее в ответ. Только сильнее сжимаю кулаки.

— Ты не понимаешь! — взрывается громким воплем. — Не понимаешь. Ты, как и твой отец, хотите от меня избавиться, хотите, чтобы я сдохла.

Она тут же бросается к окну.

— Я это сделаю. Если вы так хотите моей смерти, я это сделаю.

— Прекрати, — оттаскиваю ее подальше от окна. — Хватит! — сам уже ору, потому что внутри, блядь, полнейшая безнадега и отчаяние.

Я вижу все это не в первый раз. В первый мне было тринадцать. Отец сумел достаточно долго все это скрывать.

— Я прыгну. Прыгну, если ты не дашь мне денег.

— Хватит, — встряхиваю ее как куклу и заталкиваю в туалет. Дверь снаружи подпираю стулом.

Сам сажусь на пол, прямо напротив.

— Ненавижу! Ненавижу вас всех! — она орет, колотится в дверь.

А я, я сижу и не моргая смотрю в одну точку. Ровно на ножки стула. Блестящие, отражающие подошвы моей обуви.

— Луше бы ты сдох в утробе, слышишь? Лучше бы ты сдох. Вы все. Как же я вас ненавижу.

Запрокидываю голову, прижимаясь макушкой к стене. Глаза закрываются сами собой. Я так устал. Так сильно устал.

Ее пристрастие к наркоте разрушило все, что у меня было. Семью.

Мы не справились, эта зависимость оказалась сильнее.

Слышу, как ее там выворачивает в унитаз. Морщусь. Два года назад я уже был свидетелем сильной ломки. Она чуть ли не внутренности была готова выплюнуть и умоляла отца не отвозить ее в клинику. Он и не отвез. Сам таскал ей тазики и воду.

Я все это время сидел в соседней комнате и слушал. Слушал, как она ревет, орет, злится. Как всех ненавидит.

Говорят, мужчины не плачут. Им это внушают с самого детства, только вот забывают, что все мы люди, независимо от гендера.

23.3

Наступление утра не меняет в конечном счете ничего. Я до сих пор сижу напротив двери туалета. Пару раз проваливался в сон, когда мать затихла.

Закрыть ее совершенно не гуманно, но метод действенный. Это лучше того, что ей вколют врачи, если их вызвать. После такого укола она пару дней будет овощем.

Тру глаза, разминаю затекшую шею и упираясь ладонями в пол, поднимаюсь на ноги. С раздражающим слух шумом отодвигаю стул и открываю дверь.

Мама сидит в углу, рядом с унитазом. Глаза закрыты.

Нависаю над ней, прислушиваясь к дыханию. Все отлично. Пульс прощупывается, и, судя по ударам, он почти в норме.

— Ян? — мама открывает глаза. Смотрит на меня затравленно. — Прости, сынок, — ее губы дрожат. Еще минута, и она скатится в сожаления. Так было всегда.

Вспомнит все, что наговорила мне ночью, и поймает откат. Будет ненавидеть себя за все, что сделала и сказала…

— Все нормально, поднимайся. Ты как?

— Не знаю.

— Ты что-то вчера принимала?

Мама отрицательно качает головой.

— А когда?

— Не знаю. Не помню, Ян. Прости, я ничего не помню.

— Вернешься в клинику?

Она кивает. Я помогаю ей дойти до спальни, где усаживаю ее на кровать. Здесь тоже все вверх дном.

Мама смотрит на все с застывшими в глазах слезами, не переставая обнимать свои плечи.

— Тебе нужно сходить в душ и переодеться. Слышишь?

— Да. Сейчас. Найди, пожалуйста, полотенце.

— Конечно.

Открываю шкафы один за другим, пока не нахожу то, что она просила.

— Спасибо.

Мама перемещается в ванную, почти не отрывая ног от пола.

Пока за дверью течет вода, беру телефон и звоню отцу. Вкратце рассказываю о произошедшем.

— И как она?

— Нормально. Вернется в рехаб.

— Я вызову бригаду оттуда, чтобы ее забрали.

— Я сам ее отвезу. Не лезь.

— Ян!

— Ты меня слышишь вообще? Я сказал, что позабочусь о ней сам.

— Ладно, — отец сдается. На заднем фоне слышится Ладкин голос. — Мне сказали, что видели тебя в Никином вузе.

— А ты еще не в курсе? Я там учусь.

— Что это значит? Я же сказал, что не буду опла…

— Этого и не потребовалось. Все, не могу говорить, — вешаю трубку как раз тогда, когда мама выходит из душа.

На ней халат. На голове намотано полотенце.

— Одевайся, я подожду тебя в гостиной и вызову клининг.

— Спасибо, мой хороший. Как ты вырос, — мама касается пальцами моей щеки. Передергивает. Сглатываю сухой ком и быстро ухожу прочь.

Вчера я уехал в разгар вечеринки. Там остался Валера, и разнести дом в щепки он, конечно, не позволит. Но клининг стоит вызвать и туда.

Пока разгребаю произошедшее этой ночью, мать успевает высушить волосы и переодеться. Появляется передо мной все еще с печальным лицом, стараясь максимально прикрыться волосами.

— Я готова.

— Отлично. Едем?

— Да.

Как только выходим из квартиры, она замирает. С опаской посматривает себе за спину, а потом косится на лифт.

— Мне страшно, Ян.

— Все будет нормально.

— А если все это мне не поможет? Никогда ведь не помогает. Я такая слабая, столько лет прошло, сынок…

— Пойдем, — беру ее за руку и веду к лифту.

— Ты сильная, и ты со всем справишься, нужно только захотеть.

— Ради чего?

— Хотя бы ради меня, — сам не замечаю, что вкладываю в свои слова упрек. Мама тут же сжимается. — То есть, блин!

— Я понимаю, ничего. Ты все правильно говоришь, Ян. Как у тебя дела?

Она рассматривает меня так внимательно, пока мы едем в лифте. Не стоило становиться друг напротив друга.

— Ты так вырос, а я даже не заметила. Как учеба? Что с твоими идеями? Ты их осуществляешь?

Сую руки в карманы и отрицательно качаю головой.

Мои идеи, вспомнила тоже…

Последние несколько лет мы с ней практически не общались. Я винил ее в том, что происходит. Не только отца.

Отдалился от них обоих. Хотел, чтобы ничего в этой жизни мне о них больше не напоминало. Зря, наверное. Малинина же какого-то черта цепляется за своих долбанутых родственников. Зачем? Понятия не имею.

Возможно, из-за вот этого гадкого чувства — быть кому-то нужной. Именно в эту минуту я тоже его испытываю. Глубоко внутри захлебываюсь щенячьей радостью лишь оттого, что мать спросила, как у меня дела.

Бред. Сука, какой же бред.

— Нет? — спрашивает, потупив взгляд. — Тебе же так нравилось рисовать. Так хотелось связать себя с играми…

Ага, а временами хотелось сдохнуть. Этого же я не сделал.

— Вы же с Тимофеем даже что-то придумали. Приложение, кажется, да?

— Его отец у нас его выкупил. К нам оно больше не имеет никакого отношения.

Это было баловство. Тим писал код, я делал дизайн. Мы просто развлекались, не больше.

— Ясно.

Мама выходит на улицу и жмурится от яркого солнышка. Погода на удивление ясная.

Еще раз осматриваю бампер и скидываю фотки дилеру. Заеду к ним сегодня же.

— Садись, — открываю маме дверь и достаю сигареты.

— Ты куришь?

Какой сюр, так и хочется закатить глаза. Она ничего обо мне не знает. Ни о жизни, ни о привычках, даже вредных. Чистый, мать его, лист.

— Балуюсь, — ухмыляюсь и прикуриваю. Делаю пару глубоких затяжек и бросаю тлеющую сигу в урну, что осквернила мой бампер.

— Может быть, мы купим кофе?

— Можно.

Кофе мне точно не помешает. Глаза слипаются. По пути заезжаем в первую попавшуюся кофейню и двигаем дальше. Мельком поглядываю на мать, она дует на молочную шапку, натянув рукава кофты прямо на ладошки, чтобы было не так горячо держать стакан.

Перестраиваюсь в крайнюю полосу на поворот, и, как назло, начинает звенеть телефон. Мама тут же вздрагивает.

Смотрю на экран.

Ника.

Вот это поворот, конечно, чуть сбавляю скорость и врубаю громкую связь.

— Из-за тебя я осталась без ноутбука! Ты просто идиот, как у тебя вообще хватило ума привести в дом всех этих людей! Ты чудовище, Гирш! Я тебя ненавижу, там был проект.

Она орет в трубку практически без пауз. Я даже слово вставить не успеваю.

Мама смотрит на меня во все глаза.

— Прекрати орать!

— Прекрати? Сначала ты лезешь ко мне целоваться, когда я не давала тебе ни единого повода, а теперь твои тупоголовые друзья крадут мой лэптоп!

— Я не лезу. — Злюсь, потому что мать становится свидетельницей этого бреда. Какого хрена-то, а? — Куплю я тебе бук. Прекрати истерить.

— Купишь? А проект ты тоже купишь? А идеи? А время мое?

— Хорошо, — сквозь зубы, — я найду твой старый. Только прекрати орать

— Хочу и ору, и вообще, что хочу, то и делаю. Не смей мне приказывать, ясно?

Она визжит что-то еще и вешает трубку.

Мама поджимает губы, все еще поглядывая на меня с интересом.

— Это кто?

— Одна местная сумасшедшая.

— Она тебе нравится?

Вижу в маминых глазах блеск. Ей интересно и радостно какого-то фига.

— Мы не будем это обсуждать, — обрубаю сразу.

Уверен, если мать узнает, что Ника — дочь Лады, ее улыбка померкнет.

Остаток пути мы молчим. Оказавшись на месте, сразу идем к главврачу.

Долго обсуждаем мамин побег и все из него вытекающее. Она просит прощения, а когда выходит проводить меня, какого-то хрена бросается мне на шею и плачет.

— Прости, прости. Это эмоции. Ян, ты самый замечательный ребенок на свете.

— Ага, самый. Прекрати рыдать.

— Да-да, сейчас.

Она быстро вытирает слезы, отлипая от меня.

— Ты же заедешь еще?

— Заеду.

Взмахиваю рукой и возвращаюсь в тачку. Как только сажусь за руль, беру в руки телефон и звоню Малининой.

— Ну-ка проори еще раз, чем ты там возмущалась?!

— Пошел в жопу.

— Ты у меня… — стискиваю зубы. — Где ты?

— У меня пара через пять минут. Ноутбук нужен к вечеру. Если не вернешь, я… я…

— Что? — растягиваю губы в ленивой улыбке.

— Поверь, я что-нибудь придумаю!

— Например?