Глава 14
Худой мир лучше доброй ссоры.
О чём разговаривали мужчины, я не слышала — нежилась в ванне, наслаждаясь горячей водой, лишь изредка морщась от щиплющей боли в содранных-таки мозолях. Слышала приглушённые голоса, но не прислушивалась, отдаваясь оптимистичным мечтам.
Я больше не его невольница. А он больше не мерзавец. Хотя мерзавец, конечно, но… любимый. Теперь я могла дать волю своим чувствам без того, чтобы не винить себя в привязанности к чудовищу. Сейчас настроение не омрачало даже то, что у меня нет паспорта, и я не знаю, когда меня отправят домой. От понимания, что это неизбежно, стало грустно. Теперь, когда всё почти хорошо, хотелось побыть с Энвером подольше. Но если Эд передаст весточку отцу… Нет, нельзя задерживаться… А если Волкан прав, и парень просто махнёт рукой на странную девицу в турецком магазине? Но зачем тогда писал в книге обнадёживающие строки?
Закрыла глаза и ушла под воду с головой. А когда вынырнула и вдохнула, убирая с лица волосы и воду, увидела в ванной Энвера.
— Никак не избавишься от замашек рабовладельца? — недовольно выдала неожиданно для себя, видимо, по привычке — ещё пока трудно ему простить все свои злоключения.
— Соскучился, — улыбнулся он. — Но не буду мешать…
Он уже нажал дверную ручку, но я остановила:
— Энвер…
Он повернулся, встречая мой взгляд. А я не знала, что хотела сказать, зачем позвала. Ждала действия от него. Но он оставил меня одну.
Ненадолго.
Когда через несколько минут я вошла в комнату, обнаружила его в льняных тонких шортах и с голым торсом. На сервировочном столике на колёсиках, придвинутом к кровати, стояла бутылка настоящего французского шампанского. Фондю в серебристой расклетнице, слегка обжаренные с чесноком кусочки булочек, ореховая разносортица, янтарный мёд с пиалах, белые грибы и богатая разнообразием мясная нарезка дополняли сервировку.
— У нас сегодня праздник? — озадаченно поинтересовалась.
Но ответ на вопрос прозвучал совсем не тот, что я ожидала. Энвер подошёл ко мне так близко, что касался голой кожей халата, который я нашла в ванной и натянула на себя за неимением смены одежды. Дыхание мужчины дразнило чем-то сладким и острым. Он положил руки на мои бёдра и склонился ко мне, давая возможность оттолкнуть, отойти — хоть как-то выразить протест. Но я смотрела в его глаза, как заворожённая змеем добыча, и была бы рада быть проглоченной им.
Постулат «Молчание — знак согласия» сбоя не дал. Энвер скользнул ладонями по изгибам моего тела к талии и груди, поднялся к плечам и обхватил лицо. Я закрыла глаза, послушно под лёгким давлением его пальцев приподняв подбородок. Услышала ошеломившее «Люблю тебя, моя предсказуемая…» и не успела ничего ответить — губы обожгло терпким поцелуем со вкусом кайенского перца и горького шоколада. Из глаз брызнули слёзы, перехватило дыхание, учащённо забилось сердце — и я не могла сказать от чего: от горечи, вдруг сменившейся сладостью с пикантным острым привкусом, или от его признания.
Когда эта сладость обволокла нёбо спасительным послевкусием, я поняла: вот так все началось — вышибло дух горечью и вылилось слезами, постепенно сменяясь терпкостью… и вот теперь я вкушала сладость.
Когда он отпустил мои губы, я ответила своей откровенностью:
— Ненавижу тебя… мерзавец.
— Я чувствую это, — серьезно ответил божественный гад.
— Что ты ещё чувствуешь? — с вызовом спросила, сложив на груди руки, отгородившись не от него — отгородив его от себя, от своего смятения и вдруг взметнувшегося в душе смешанной с негодованием радости. Любит… — Ты такой простой, как две монеты, — прищурилась я. — «Люблю» сказать, как бокал шампанского выпить?
Я и сама готова была признаться ему в этом же. Тело предало меня, едва я увидела Энвера. Но это химия, и с разумом она ничего общего не имеет. Мне нужно договориться сначала с ним, иначе меня будут рвать противоречивые чувства. Они уже раздирают.
— Я однажды не успел сказать всё, что хотел, тянул время… Усвоил урок и больше не могу терять время…
Его голос звучал ласково, а ладони на моём лице согревали теплом. Мы упёрлись лбами, как два упрямых барана, смотрели друг другу в глаза и говорили телами и взглядами больше, чем мог произнести язык.
— Хочешь рассказать мне о ней? — спросила очень тихо.
Наверное, мне этот рассказ был нужен гораздо больше, чем ему. Я уже научилась обвинять Энвера во всех своих проблемах и даже сейчас спихивала своё желание в зону его ответственности. Настоящий мужчина поймёт.
Энвер оказался настоящим мужчиной. Или я действительно настолько предсказуемая, что не понять причину моей завуалированной просьбы он не мог — мне нужно окончательно очеловечить его, позволить себе простить ему всё, что натерпелась в неволе, почувствовать, что он не тот, кем привыкла его считать и представлять.
Имя хозяина невольниц внушало ужас. Этот человек казался средоточием зла и центром боли. Точкой в мишени моей мести. Ещё не знала как, но воображение рисовало самые изощрённые пытки для этого гада. Мне он виделся толстобрюхим и вонючим, с тюрбаном на голове, в полосатом халате и наглой рожей с сальным взглядом. Мстить такому даже в мыслях было отрадно.
А он оказался божественно красивым молодым мужчиной, статью мог затмить Апполона. Но… центром моей боли и ужаса быть не перестал. Пусть приглушены эти эмоции, но у нас с ним не было возможности и причин поговорить по душам. Может быть, удастся сегодня? У меня к нему слишком много вопросов, а мысли о нём всё ещё отбрасывают яркую острую тень недоверия.
— Это была не слишком длинная история… — Энвер отпрянул от меня, взял за руку и подвёл к кровати. Усадил на неё, в сам сел напротив в кресло. — Мы познакомились с Настей банально — она отдыхала в Турции, а в Ризе приезжала с группой туристов на экскурсию…
— Курортный роман… — перебила рассказчика.
А я почему-то считала, что девушка из невольниц. И что эпитет «предсказуемая» я заслужила именно благодаря ей.
— Я же и говорю — банально, — дрогнули в грустной улыбке уголки его губ. — Она остановилась в Анкаре, и я приехал к ней сюда. Мы провели вместе десять дней…
— А у тебя уже был тогда невольничий бизнес?
— Не у меня, Валя, но да… я уже был в нём, — с горечью и упреком ответил Энвер. Ему явно не нравилось это обвинение, мгновенно воздвигшее между нами стену. А мне нравилось, что он признаёт вину. Мстительная бяка внутри меня радовалась и даже готова была его расцеловать за эти муки совести. Наверное, мою счастливую улыбку он расценил как идиотскую, но я ничего не могла с ней поделать. — Потом Настя улетела домой, и вернулась через месяц, чтобы работать в Турции.
— Кем?
— Она была косметологом, и прилетела в Турцию не только отдохнуть, но и подыскать работу.
— Какая предприимчивая девушка, — иронично брякнула я — бяка внутри меня оказалась ещё и ревнивицей. Теперь она хотела мстить за ту любовь, что сверкала счастьем в глазах этого мужчины на той фотографии из гостиной в замке. — Здесь своих косметологов мало?
— Понятия не имею, — дёрнул плечом Энвер. — Многие русские находят работу в Турции.
— Так что всё-таки произошло с ней? — мне совсем не хотелось слышать историю его любви. Гораздо интереснее было узнать, причём тут Кемран.
— Я познакомил ее с мамой, она тоже блондинка — моя бабушка русская.
Вот, значит, откуда эта тяга к русским белоснежкам.
— Всё равно не понимаю, причём тут Кемран… — Энвер порывисто встал, и я поняла — вот кто центр боли самого Энвера. Его брат. — Он родной тебе? — спросила, повинуясь мелькнувшей и пропавшей догадке.
— Сродный. Месут мой дядя…
— О как! То есть твоя мама с ним…
Я отшатнулась, когда Энвер одним лишь разворотом тела уничтожил три разделявших нас шага. Думала, самое малое — ударит. Но он лишь схватил меня за ворот и процедил таким холодным тоном, что заиндевели стены и потрескался фондю:
— Всякому терпению есть предел. Не надо его нащупывать так грубо. Ты девушка, Валя, тебе не к лицу…
— Ох, вы только посмотрите! — крикнула я, оттолкнув его от себя. Столик опрокинулся вместе со всем, что на нём стояло, напомнив мне, как Энвер смахнул в замке обед из пятнадцати блюд. Дамла позже упрекнула меня, что я должна быть как минимум сдержаннее, как максимум — умнее, и уважать труд других людей — она с раннего утра по просьбе хозяина готовила для нас романтический обед, за которым Энвер собирался со мной откровенно обо всём поговорить. — Мне к лицу только раздвигать перед тобой ноги?! Ах, ну да! Ведь у невольниц путь короткий — на член своего хоз…
Я не договорила — задохнулась… от руки не шее. Энвер не сжимал пальцы, мне не было больно. Но жест давал понять — я перешла какую-то невидимую мне черту. А ещё — пришло запоздалое понимание — прямиком ткнула во второй, основной центр боли — в его мать.
— Мне нужно пройтись… — тихо сказал божественный мерзавец, отпустив мою шею.
Я всё равно не могла сделать вдох, хотя лёгкие уже кололо. Но гораздо слабее, чем его взгляд: влажный от собиравшихся слёз; бездонный, как отражение его боли; горячий, как лава эмоций, громко отбивавших быстрый ритм его сердцем.
Он молча оделся и вышел из комнаты, даже не хлопнув дверью. Лишь тогда я смогла вдохнуть. Но этот вдох не принёс облегчения.
Кажется… я снова всё испортила.
* * *
Быстрым шагом шёл куда глаза глядят. Валентина права во всём: в своём стремлении узнать всё прежде, чем принять меня с мешком грехов, а не щедрых подарков; в желании знать, что случилось с моей прошлой девушкой; в отчаянной потребности понимать, что будет дальше с ней; в необходимости решить, надо ли ей вообще связываться со мной, когда за моими плечами маячит призрак Кемрана и Месута. Я не имел права срываться. Но…
После показаний матери в Европоле наша семья быстро развалилась. Просто стремительно. Отец прилетел ровно на один день, чтобы развестись и лишить меня права на наследство. Все наши счета арестованы, аудиторская проверка Европолиции проводится в бюро матери и филиалах отца. В одночасье мы остались ни с чем и нигде. У нас с мамой был выбор: оставить всё как есть или как мы сделали. Ещё после убийства Насти мама предлагала этот, теперь реализованный, вариант, она тоже до чёртиков устала бояться быть пойманной с героином или что меня поймают на торговле сексуальными невольницами.
Но сеть Месута идеальна, он закрывал нас от всех случайностей с завидной прозорливостью, будто предвидел будущее. Он выстроил свой успех на пепле, тлене и костях наших с мамой надежд и желаний, гениально встроил отвергнувшую его женщину в свой бизнес-план. Я попал туда случайно — мать дорого платила за моё право быть свободным от той грязи, с какой смешали её собственную жизнь. Но я влез, чтобы вытолкнуть мать, и лишь потянул её ещё глубже.
Жаль, что Валентина не дослушала нашу с Настей историю. Она бы в любом случае не окончилась хеппи-эндом. Потому что в нашей паре любил я, а Настя позволяла себя любить и ничего не знала о той грязи, в которой я по уши утоп. Кемран назло мне добивался её любви, всё свои мерзости приписал мне. Это было легко — собранного братом компромата на меня хватило бы на пятерых мерзавцев.
Настя больше не хотела быть со мной, но отвергла и Кемрана. Уверен, что он неслучайно раскрыл всё мои неблаговидные тайны, увлекая девушку к озеру легендой о кознях Дьявола — он сразу собирался убить её, если не примет его «щедро» предложенного ей сердца. У него не было шансов, а его «откровенность» стала её приговором. Кемран воспитан дядей в любви и ненависти к матери, психика брата настолько изувечена противоречивыми установками, что он становился опасен для любой девушки, на которую падал его взгляд. Настя его интуитивно опасалась, но и подумать не могла, что вожделенный ею дворец султана — очаг мерзости и порока. А я оттягивал откровенный разговор и тянул с предложением руки и сердца, потому что сначала хотел вырваться из преступного бизнеса родственников. Но не успел.
Однажды не успел сказать всё, что хотел, тянул время… Усвоил урок и больше не могу терять время…
Я больше не хотел никого терять. И мама всё поняла верно.
Cherchez la femme…
Валентине нужно время, чтобы решиться быть со мной. А мне нужно море терпения, чтобы это решение далось ей легче и быстрее.
Но у нас слишком мало времени…
* * *
Худой мир лучше доброй ссоры…
Жаль только, что к нам с Энвером эта истина неприменима. Волкан своим рассказом его реабилитировал, но это не значило, что я его тут же простила. Память мне не отшибло.
Лучше меня не разочаровывать…
Ты достаточно нормально себя чувствуешь, чтобы приступить к работе. Ты кое-кому кое-что задолжала, детка, надо отработать долг по высшему разряду…
Из горла вырвался вопль и рык, я пнула бутылку шампанского, валявшуюся на полу, и вцепилась в волосы. Сердце билось так, что лёгкие не успевали насыщать кровь, я хватала воздух сухими губами, а мысли… игнорировали глас памяти и были заполнены только одним: «Где же ты, Энвер? Вернись, не оставляй меня одну!»
Этот раздрай выматывал, обида и недоверие мешали любить. Нам надо было поговорить с моим чудовищем. Он и пытался. Снова.
Села на кровать, уперев локти в коленки, и уставилась невидящим взглядом на валявшуюся на ламинате еду. Хотелось разобраться в своих порывах, понять, чего я хочу от Энвера — любви или чтобы оставил меня в покое. Я обо всём забывала только в моменты нашей близости. Но ведь так нельзя.
Спустилась вниз на административный этаж, поискала дверь с табличкой «Служебное помещение», громко и требовательно постучала.
— Что вы ищите, девушка? — услышала из конца коридора недовольный голос женщины.
— Мне бы совок, веник и тряпку, — виновато попросила. — В семнадцатом опрокинули стол с едой…
— Скоро приду, уберу. Ждите, — отчеканила дородная тётка и скрылась в какой-то комнате.
Передразнила её нервно и поднялась в комнату Энвера.
Хостел оказался простым общежитием с равнодушным администратором на ресепшне. С виду здание из красного гранита с опоясывающим второй этаж балконом, разделённом лишь низкими переборками, с графитно-серой черепицей, французскими окнами и яркой витриной ресторанчика на первом этаже внутри оказалось облезлым дешёвым общаком с мизерным набором услуг неприветливого, равнодушного к постояльцам персонала. Как сюда попал Энвер, я не знала, а столкнувшись с ущербной реальностью сейчас, задалась этим вопросом. Не могли же его лишить всего? Волкан говорил о конфискации имущества как меры пресечения преступной деятельности и возмещения ущерба, но ведь это должно соответствовать степени вины…
Я снова оправдывала Энвера. Находила аргументы, выступала его адвокатом перед самой собой с внутренним очень убедительным монологом, звучавшим громче гласа памяти и…ревности.
Что дико ревную его к покойнице, поняла не сразу. Слишком оба счастливы на фотографии, она просто врезалась мне в память.
Невозможно затмить память — уж теперь-то я точно это знала. А значит и затмить в памяти Энвера его когда-то любимую Настю тоже не смогу. Трудно тягаться с покойницей.
И слишком скоро и резко Энвер сменил «наташу» и «девку» на «птичку» и «Валентину».
Вот это всё и не давало покоя, изводило и вызывало протест — я не верила в «Люблю тебя, моя предсказуемая». А Энвер мог бы это понять, я ведь…
…предсказуемая до оскомины…
* * *
Энвер вернулся, когда я уснула, подобрав ноги к груди под полу халата и скрыв лицо шалевым воротником. Я слышала, как он вошёл, щёлкнул замком и тут же притих, увидев меня на кровати. Я проснулась, но не ничем этого не выдала, потому что не знала, как теперь себя с ним вести. Глупо. По-детски. Но ничего не могла с собой поделать. Хотелось выпрямить ноги и потянуться всем телом, но терпела, собравшись в комок и ожидая, что будет делать Энвер.
Он прилёг рядом со мной, полминуты помолчал и сказал:
— Ты так громко храпела, когда я входил, а теперь лежишь тихо. Не спишь ведь…
В его голосе слышалась улыбка. И желание вскочить и возмутиться просто пружинило всем моим телом, но я мужественно сжималась, хотя почему-то разбирал смех. И не меня одну. Энвер рассмеялся и вдруг схватил меня, рывком уложив на себя.
Пришлось размотаться, и я сделала это с наслаждением — потянулась всем телом прямо на нём, упершись оголившейся грудью в его обнажённый торс — когда только успел раздеться до трусов? — и поелозила, тут же ощутив его напряжение между моих ног. Сглотнула, уже не соображая, что делать — так и торчать вытянутой в струнку и соприкасаясь лишь туловищем, но очень плотно, или всё же расслабиться…
Энвер решил задачку за меня — развернул на мне и развязал пояс, вытянул его и распахнул халат, стаскивая его с плеч и запелёнывая мои руки за спиной. Я испуганно дёрнулась, но больше от того, что память услужила снова — подсунула фантомную боль в запястья и плечи, запечатлённую, когда на выплеске адреналина я чуть не вывернула себе суставы. Но вряд ли Энвер об этом знал. А его тихий шёпот бархатом пробежался по коже мурашками:
— Тшш… я покажу тебе, что быть моей невольницей — очень приятно…
Он стянул с меня халат, и я перекатилась с него на постель, тут же оказавшись под его сильным телом. Энвер связал мне руки впереди — не туго, оставляя путь к спасению, если мне захочется.
А мне не хотелось. Энвер сейчас брал на себя ответственность за всё, что с нами произойдёт, а мне это было нужно больше всего на свете. Чтобы он решил все мои чертовы дилеммы и проблемы, спас от самой себя и помог научиться доверять ему.
Я не была готова принять его, но он сдвинул полоску трусиков вбок и вошёл в меня, медленно, словно лишая девственности, с лёгкой болью в лишь немного увлажнившейся плоти. Но ощущение тёплой распиравшей наполненности быстро переросло в чувство, что Энвер наполнил собой не только лоно, но меня всю. Моё тело слушалось его, будто родное, пальцы на ногах поджимались от его, ставшего и моим возбуждения. Мы будто срослись: он неторопливо вытягивал себя из меня, а я стремилась за ним, не отпуская; он возвращался в глубину моего естества, и я следовала туда же за яркими ощущениями, завладевавшими мной все больше.
Перекинула связанные руки ему на шею и закрыла глаза. А когда его губы коснулись моего рта…
…раздался стук в дверь. Требовательный, громкий и долгий. И, может быть, мы бы оба проигнорировали его, но за дверью раздался раздражённо-злой голос Кемрана:
— Я видел, как ты возвращался сюда, братец. Открывай, или я снесу эту фанерку к чертям собачьим!
* * *
Валя сжалась подо мной в комочек нервов и выскользнула юркой змейкой. Расширенные от ужаса глаза блестели вонзавшимися мне под сердце лезвиями. Она заметалась, хватаясь то за платье, то рванула на балкон. Я сам не понял, как перехватил ее поперек груди и молниеносно унес в душевую кабину, поставил и сдернул с нее трусики.
Кемран бесчинствовал — орал и беспрестанно долбил в дверь. Я ливанул на себя воды и вручил лейку Вале:
— Не поворачивайся что бы ни услышала. Ни в коем случае, пока я сам не поверну тебя. Поняла? — держал её за затылок и смотрел в уже мокрые глаза. Её трясло от паники, зубы стучали, а ноги подкашивались. Я чувствовал себя не лучше — боялся за нее и того, на что готов сейчас ради этой девушки. — Ты поняла? — тряхнул ее.
Получив едва заметный кивок, отвернул ее спиной к стене и захлопнул стеклянные створки кабины. По пути подхватил халат, натянул на себя и, лениво — чего мне стоило напустить на себя высокомерную вальяжность! — завязывая пояс, открыл дверь:
— Ты лишний раз подтверждаешь аксиому, что ты урод, Кемран.
Я отошёл от двери, впуская брата в инвалидной коляске, и, отвернулся, подходя к столику с одинокой бутылкой шампанского. То, что младший явился не в киборг-комплекте, было только на руку — навороченное кресло только-только проходило в проём входной двери, а узкая дверь ванной станет для него препятствием. Если хочет посмотреть, почему там шумит вода — пусть ползёт.
— Где она? — зло и громко спросил братец.
— Кто она? — вздёрнул я брови в недоумении. — Мама?
— Не делай вид, что ничего не знаешь! — шипел и чадил смрадом неприкрытой ненависти и ярости брат.
— Я твой умственный судоку разгадывать не намерен, — повысил на него голос. — Пошёл отсюда вон, полоумный придурок, — добавил уже с улыбкой и кивнул на дверь. — Ты мне мешаешь.
— Валя сбежала, и я уверен — не без твоего участия, — со слюной вразбрызг через зубы выцедил Кемран.
— Меня не волнует, куда она сбежала. Я сам убрался подальше от её общества, не собираюсь прыгать твоей марионеткой.
В ванной что-то звонко упало, и у меня зашлось в дикой скачке сердце — лишь бы Валя не потеряла сознание. В таком состоянии, в каком я ее оставил, это было бы естественно. Я держал себя на месте, сжимая в руке бутылку шампанского, которую собирался открыть, и сдерживал дыхание, чтобы не выдать волнение. Кемран подкатился к двери ванной и вдруг повернулся, роняя взгляд на пол, подкатил коляску немного в сторону и за чем-то потянулся. Мне хотелось опустить бутылку ребром пунта[17] на его голову, когда увидел в его руке Валино платье. Братец пару секунд покрутил его и, прижав к лицу, вдохнул запах. Моё сердце чуть не выпрыгнуло, но он отшвырнул вещь обратно на пол и дёрнул дверь ванной. Она упёрлась в его ступни, грохнув об угол подножки.
— А ты туда сползай, Кемран, — подначил я его, срывая с пробки мюзле[18] с самым спокойным видом, какой смог принять. — Как ты ползал с голым задом по пляжу. Я с удовольствием пну тебя, чтобы вылетел, как… — я долбанул по дну бутылки, и пробка вылетела, ударившись в стену у двери ванной, — Промазал, — улыбнулся я виновато, — а можно было бы списать на несчастный случай.
Кемран заржал, как конь, запрокинув голову и раскрыв рот. Но злое веселье прекратилось так же быстро и внезапно, как и началось.
— Я ведь знал, что ты приставил к ней своих шкур…
— Моих шкур? — наморщив нос и лоб, я ткнул себя в грудь пальцем. — Ты серьёзно? Кто из десяти — «моя» шкура? Онур — которому расчленить ребёнка, что разделать курицу? Диренс — который дрочит на невольниц, когда они сидят на своих вёдрах? Или Баха, который трахает всех собак в округе? Или, может, педофил Корай? Ты собрал цвет нации, хоть сейчас на эшафот.
— Значит, у вас гораздо более доверительные отношения с Валей, чем ты хочешь показать… — Слышно было, что у Кемрана перехватило дыхание — он ревновал.
Я налил в бокал шампанское, выдерживая многозначительную паузу, взял свой айпад и открыл страницу интернета. Протянул телефон брату и сделал большой глоток вина — оно согрелось, но будучи в напряжении, я этого не почувствовал, радовался, что намочил голову, и вода стекала с волос, маскируя капли выступившего на лубу и висках пота.
— Gebertirim seni! — в сердцах выматерился Кемран и отшвырнул мой телефон в кресло. — Убью тварь!
Кто-то снял ползшего по песку Кемрана. И, судя по ракурсу, этот папарацци находился сзади и чуть левее. По реакции брата я понял, что он даже догадывается, кто это. Эти кадры мне показал несколько часов назад Волкан, и, как оказалось, весьма кстати.
— Вот и займись привычным делом, — снова подначил я абсолютное зло.
— Так где она? — проигнорировал мой призыв гость и откатил кресло в сторону от двери ванной. — Там? Она там? — в голосе снова слышались ревность и волнение.
— Она? Там, — кивнул с готовностью. — Да можешь сам убедиться… — Я подошёл к двери, взялся за ручку и взмолился Аллаху, чтобы Валя послушала и не повернулась… если это вообще не она упала. Ка бы мне ни хотелось рвануть к ней, я должен был держать себя в руках. Открыл дверь и внутренне выдохнул: девушка стояла спиной к двери в душевой кабине, намыленная с ног до головы. Струи воды били в дверцы, скрывая очертания её тела, но не мешая разглядеть тёмные короткие волосы, смазанные дымкой от горячей воды, затянувшей стекла. — Смотри на здоровье.
Я искреннее улыбнулся от того, что Валя, похоже, взяла себя в руки и попыталась хоть так защититься — мне бы не пришло в голову открыть дверцу, пока в неё хлещет вода. Кемрана это бы не остановило, но его вздох облегчения, почти неслышный, стал для меня гимном победы.
— Не она, — будто выпустил не меньшее, чем моё, напряжение брат.
Даже жаль его стало, хотя это скупое и тщательно спрятанное проявление чувств вызывало нешуточное удивление — неужели Кемран — Кемран! — на самом деле смог полюбить кого-то?!
— Ты только за этим прикатил?
— Она сбежала в самый удобный момент, и я полагаю, что ей помог Волкан.
Я пожал плечами:
— А мне-то что? Твоя невольница — твои проблемы. Потерял — ищи. И давай, до свидания, кати отсюда. Меня девушка в душе заждалась… (3303c)
Я вытер рукой стекавшую по лицу тонкую струйку не то воды, не то пота и взялся за поручень кресла. Но оно сразу же выдралось у меня из рук — брат развернул его резко и прошипел:
— Я в твоих услугах не нуждаюсь.
— А я себе ее оказываю, — ухмыльнулся и открыл дверь в коридор.