Глава 17

Россия, Москва. 2 дня спустя

Международный спецрейс приземлился в Шереметьево. Я ступила на родную землю, к которой так стремилась. Столько пережила в ожидании этого мгновения, а теперь…

— …слышите, девушка? — потрясла за плечо бортпроводница, участливо заглядывая в мои заплаканные глаза. — Вы только остались, идёмте…

На несколько секунд насильно выдернутая из своего горя, снова с головой окунулась в него, бездумно спускаясь по трапу. Лишь одно влекло меня сюда — отец и Юлька. А больше мне здесь делать было нечего. Без него. Без Энвера. Без моего любимого султана.

Не хотелось ничего, я не восторгалась видом на Москву с высоты птичьего полёта, не искала взглядом подмосковный поселок, где стоит дом отца — вообще не смотрела в иллюминатор, хотя села к нему сразу, просто, чтобы забиться в угол и поплакать.

В автобус вошла последняя, кто-то зашипел на меня «Как будто ее никто не ждет, одну тут ждем!», но мне было все равно. Я понимала этих девушек, бывших невольниц, и их нетерпение после допросов и опознаний в Европоле поскорее оказаться дома. Я же не могла туда появиться в таком скорбящем виде — не могла бы вынести расспросов, хотя и папа, и сестра обладали тактичностью. Но хватало одной мысли о том, что они молча будут ждать моей исповеди, чтобы появилось желание снять номер в гостинице. Мне было очень жаль, что не позволили переболеть эту боль в Турции, оставить ее там, а не везти за собой, протягивая ниточку между мной и этой страной. Теперь казалось, что она никогда не оборвется, будет тянуть туда, возвращать снова и снова в самые несчастные и самые счастливые дни моей жизни.

То самое «И» так и не обрело четкости, потому что не было желания обустраивать свою жизнь с кем-то еще, не волновали неизбежные поиски работы — упаси боже от турагентств! — не так уж и сильно ощущалась связь с семьей. Да, отец и Юля — моя семья, и надо бы держаться родных, но моя непонятно почему вспыхнувшая любовь к преступнику, пусть и невольному, после всего, что я пережила и по его милости тоже — это они вряд ли поймут, потому что я и сама не понимала — как могло такое случиться со мной? И я уже тихо радовалась, что нет больше у меня подруги, и некому будет рассказывать о том, что два с половиной месяца в чужой стране сделали меня совершенно другим человеком, перевернули всю мою жизнь и отношение к ней и к людям. И самое главное — к себе.

Теперь мне было плевать, кто, что, где, зачем и как. Все в моей жизни — лишь эпизоды. И только Энвер был самой моей жизнью.

— Валя! — услышала я смутно знакомый голос, но не могла вспомнить, кому он принадлежит.

Остановилась на секунду, но подумала, что зовут не меня — мало ли Валентин в огромном аэропорту! Но едва сделала два шага, снова услышала этот голос уже совсем за спиной, а в следующую минуту на плечо кто-то положил руку. Я дёрнулась, как от удара, скидывая теплую чужую ладонь, и повернулась с возмущением… которое застряло во рту комом ваты, когда увидела Эда.

— Здравствуй… Я не узнал тебя сразу…

Он бросил мимолетный взгляд на мои крашенные короткие волосы со светлыми корнями, вьющиеся из-за нежелания вытягивать их — зачем? Кемрана увели, закованного в наручники и с черным мешком на голове — как объяснил Серхат, так уводят главарей, чтобы не подавали возможные условные знаки и не имели возможности оценить обстановку для побега.

— Здравствуй, — улыбка вышла кривой на один бок, но мне было плевать.

— А… багаж? — растерялся парень.

— Всё со мной, — ответила равнодушно и застыла, не зная, о чем еще говорить, и не желая никаких бесед.

Но Эд был рад меня видеть, улыбался искренне.

— Пойдём?

Я осмотрелась, вдруг подумав, что, наверное, и мои родные должны быть здесь. Хотя девушек тоже не встречали. Спецборт вылетел первым свободным коридором на много часов раньше рейсов пассажирских авиакомпаний. Я должна была прилететь лишь поздно вечером, а прилетела, едва налился августовский рассвет. А я в последнем разговоре с отцом сообщила ему время прилета. Откуда мог знать о прибытии сцецборта Эд?

Я пожала плечами на этот возникший вопрос — не все ли равно? Мне это неинтересно. Я задала другой вопрос:

— Куда?

— Прости за самодеятельность, но я — наглая рыжая морда… — Взглянула на парня и чуть улыбнулась — на его лице редкие веснушки и темные каштановые волосы действительно отливали благородной густой темной рыжиной. — …не сообщил твоему отцу о рейсе, хотел пригласить тебя в ресторан…

Все-таки спросила:

— А ты откуда знал?

— Так мне Горыныч сказал. Это же он тебя вытащил… — Я остановилась и уставилась на Эда. От моего вопрошающе-непонимающего взгляда он растерялся и развел руками: — Вернее, его ребята, конечно, сам он и не полетел бы… — Замолчал и пробормотал: — У меня такое глупое чувство, что меня где-то надули…

— Нет-нет, продолжай. Ху из Горыныч? — решила не разубеждать парня, уже понимая, что произошло — мгновенно в памяти всплыл мой первый звонок отцу…

— Пап… — я так и не придумала, что сказать, и волновалась так, будто сотворила что-то страшное, а не это самое страшное сотворили со мной. — Я… прости, что не звонила… — так и не смогла крикнуть «Спаси меня!», потому что уже спасал Энвер, уже почти спас Волкан.

— Валюша, солнышко моё! Очень рад тебя услышать! — голос отца поразил незамутненной радостью. — Эдуард передал, что местная связь очень дорогая, а ты потеряла телефон. Как дела у тебя?

— Все хорошо… — еле слышно прошептала, не понимая, зачем Эд сделал это…

Я звонила отцу еще раза три, но так и не смогла рассказать о том, что со мной сделали. А глядя на этого совершенно незнакомого человека, вдруг осознала, что он проникся моей бедой, но уберег от знания о ней моих родных. Слезы невольно навернулись на глаза, когда следом пришло понимание, что и неведомый Горыныч тоже был призван им вызволить меня из беды, и за мной даже послали каких-то «его ребят», которых я не видела. Потому что я не видела больше ничего, кроме встревоженных лиц дознавателей Европола.

— Вот я бы и хотел пригласить тебя в ресторан, чтобы познакомить вас… да и поговорить с тобой хотел…

— А есть о чём? — сама себя не узнавала — колола взглядом, щипала словами.

И все потому, что было глубоко плевать на все. Потому что это была уже не я.

— О тебе… — он вдохнул, замер, напрягши шею и шумно выдохнул. — Я, конечно, мерзавец… — Я вздрогнула так, он Эд выставил обе ладони в защитном жесте. — Нет-нет-нет, если ты не захочешь, мы не будем говорить о…

— О том, как меня трахали? Продолжай, меня это больше не… — пугает… Я хотела сказать — «меня это больше не пугает», и испугалась этих слов. — Со мной больше этого не случится, уж я постараюсь. А вот другим было бы полезно знать, к чему приводят мечты, — жестко добавила и чеканным шагом пошла на выход из аэропорта.

Нас — невольниц — должен был ждать выделенный специально, чтобы развезти по домам, автобус, но я, похоже, задержалась за разговорами с Эдом, и на этот раз меня никто не ждал. Это обозначило дальнейшие планы, тем более что домой я еще не готова вернуться.

Ирония жизни.

— Я набросал тут… почитаешь? — Эд протянул мне распечатанные листы, убранные в папку, подписанную «Чартер в преисподнюю».

— Что это?

— Моя новая книга.

— Так ты действительно писатель?

Эд состроил смешную рожицу и снова развел руки. Его глаза блестели, я чувствовала, что нравлюсь ему, но это не задевало.

— Грешен, — приложил руку к груди, — каюсь, — склонился в неглубоком поклоне.

Я усмехнулась — мечты сбываются. Снова. И снова странным образом. Никогда бы не подумала, что столь знойную и пикантную эротику пишет мужчина. А ведь когда-то я тайком мечтала познакомиться с Эрикой Вербицкой и стать с ней подругами, чтобы как-нибудь узнать у нее тайны чувственной страсти. И вот пожалуйста — мы с Эдо-Эрикой, похоже, подружимся. Только все нюансы эротики — и даже порно — я познала совершенно другим образом.

— Этот грех я могу тебе отпустить сама, — сухо бросила, окинула взглядом стоянку и вернула взгляд парню: — На такси?

— Я за рулём, — улыбнулся Эд и нажал кнопку на брелке.

Рядом моргнул фарами огромный цвета мокрого асфальта внедорожник, рождая ощущение дежавю — такого же благородного цвета джип был и у моего султана. Сердце тоскливо сжалось, а на глаза снова навернулись слезы.

— Тогда до ресторана избавь меня от необходимости говорить. Я хочу побыть одна, — потребовала, открывая заднюю дверцу машины, не дожидаясь помощи спутника.

* * *

Это оказался совершенно обычный, хотя и по-домашнему уютный ресторан: столики с белыми скатертями и бордовыми салфетками, икебана и специи на столе, два удобных кресла с подлокотниками, цветы и деревца повсюду, тихая музыка, приглушенный свет и услужливый персонал. Кухня показалась обычной. Или я привыкла у другой еде, к той, что готовила Дамла, щедро приправляя необычными для русской кухни специями и травами? Но стейк из семги с лимоном и салат со свежими огурцами меня вполне устроил. Как и бутылка сухого белого, которую я опустошала одна. Эд думал, я праздную возращение домой, а я только кивала, не разрушая его иллюзию исключительно от того, что мне было все равно, и поминала своего любимого.

Энвер ни на миг не выходил из головы. Я искала его взглядом, ждала, что вот-вот увижу его, но обрывала эти подсознательные поиски, опуская себя с небес еще одной мечты — увидеть его живого и невредимого — в мой личный ад, полный боли и крови.

Эд не лез в душу, по крайней мере, пока, хотя я поняла уже, что его интересует моя история от и до. И я готова была ее рассказать, но не сейчас — еще свежи раны в душе, еще нервоточило сердце, еще все тело сжималось внутри себя в ком от безысходности. Когда поела, стало клонить в сон, но звонок телефона Эдуарда спугнул напавшее расслабление.

— Да, Яков Петрович… На месте, ждем… — убрал айфон в карман джинсов и просветил: — Неожиданно заинтересовался тобой, — поджал губы, нахмурившись — явно ему этот интерес незнакомца ко мне не нравился до зубовного скрежета. — Надеюсь, ты не против?

— Отчего же? Надо же поблагодарить спасителя, — пожала я плечами равнодушно.

А когда через пару минут Эдуард упер взгляд в движущуюся за моей спиной мишень, поняла, что этот загадочный человек приближается к нашему столику. Обернулась.

Еще недавно, увидев братка из девяностых — а это просто из всех швов элегантного костюма и из каждой клеточки холеной внешности подошедшего торчало и вопило — я бы растерялась и наверное испугалась. Но не теперь.

Волосы — пепел, фигура — а-ля Аполлон, рост — исполинский, деловой костюм цвета яшмы, во взгляде — иллюзия добропорядочности, в походке — ленивая спесь.

Он пожал Эду руку, поцеловал протянутую мою, заякорившись на моих глазах, отодвинул стул на добрый метр и сел, откинувшись на удобную спинку. Только что ногу не закинул на колено, продемонстрировав подошву. А этот жест так и напрашивался.

— Валентина, Яков Петрович, — представил дежурно Эдуард. — Кофе, коньяк? — спросил мужчину, внимательно меня рассматривавшего.

Мне не было от его взгляда не по себе, я рассматривала его точно так же откровенно, с тусклым интересом.

— Нет, благодарю, — отказался бандит — сомнений в этом не оставалось.

Закон притяжения подобного.

Я никогда не считала себя плохой девочкой. Заменила Юльке мать, была послушной дочерью, успешно окончила университет, занималась йогой, следила за собой, много читала, да и жила «по понятиям», принятым в обществе. Мой бывший жених Павел выбирался мной по тем же понятиям: я ставила галочки напротив его недостатков, с которыми могла бы мириться, и плюсики напротив тех качеств его личности, которые однозначно одобряются окружающими.

Но почему-то неизменно притягивала к себе плохих мальчиков с разной степенью тяжести их нехорошести. Сильные чувства испытала впервые к Энверу. Они накатили неожиданно, как шторм в море, завертели утлое судёнышко моей положительности, перевернули и поглотили меня с головой — не вздохнуть, не выплыть. Да и не хотелось. Я, вдруг перемолотая в кровавое колкое крошево, стала собой. Потеряла страх и осторожность, обрела уверенность в себе и какое-то злорадное ощущение безнаказанности, будто все то, что случилось со мной, давало право если не на все, то на очень многое.

И из этих двоих, будь мое сердце свободно, я бы, скорее, выбрала Якова Петровича — мужчину, который опасность выдыхал, будто его легкие — фабрика по переработке хорошего в то, чего стоит это лицемерное общество. А Эд… однозначно положительный герой: грудью на танки, бисером перед женщинами, героем на коне, когда со шпагой наголо во имя любви, чести и достоинства. И интересным его делало лишь это не вязавшееся с его образом знакомство с Горынычем.

Наше взаимное сканирование закончилось, мужчина скрыл усмешку в уголках губ, а я вообще осталась равнодушна к его волчьей натуре.

— Буду обязан, если расскажете всю историю от и сих пор.

— Чем обязаны? — закрепила долг за ним. Еще не знала зачем, но чувствовала, что внутри меня что-то зреет, и когда вырвется — такие должники пригодятся.

— Чем смогу.

Я кивнула — подходит. Может он однозначно многое.

— Вам с какого момента начинать? С тех пор, как покупала платья в дорогу, или уже как заперли в клетку? — зло спросила — злилась не на него, это начинало говорить то самое — недозревшее.

— С платьев, — серьезно ответил собеседник и поднял ладонь, явно давая знак официанту. Когда перед ним безмолвно встал запотевший от кубиков льда низкий стакан с виски и пепельница, добавил обманчиво простодушно: — Кто вам выписал билет в один конец?

Это был тот самый вопрос, который упал динамитом в жерло готового взорваться вулкана…

* * *

— Дело ясное, что дело темное… — протянул задумчиво Яков Петрович и снова задымил сигариллой[19] с орехово-кофейным ароматом. — Слишком мало нужной мне информации… — добавил и встал. — «Энгнима» на Осенней, говоришь… ну-у… наведаюсь…

Он развернулся и сделал первый широкий шаг к выходу, когда я взвилась из-за стола и крикнула:

— Я с вами!

Мгновенна забыла об Эде и распечатке его книги, обо всем на свете забыла, потому что в груди клокотала ярость и пульсировала боль, и если кого-то я и могла призвать к ответу за то, что чувствовала, если на кого-то и могла выплеснуть все это, чтобы вернуться домой не комком оборванных нервов, то это турагентство, устроившее мне чартер в преисподнюю.

— На моей машине, — услышала твердый голос за спиной.

Я чуть ли не вцеплялась в Якова Петровича, непонятно почему испугавшись, что этот опасный джентльмен наведается так, что мне не останется даже дохликов, чтобы высказать все, что я думала о них при их жизни.

Эд подошел и взял меня под локоть, решительно уводя к своему внедорожнику. Уже когда сел за руль и выехал на дорогу, сказал:

— Валя, не нужно тесно контактировать с Гориным. Это не менее опасный человек, чем Кемран… — Голос парня звучал мягко и расстроенно, но я прекрасно понимала его настроение — видела, как он шевелил губами, повторяя мои слова про себя, как менялось его лицо, и взгляд, и поза, когда он слушал новые ужасающие подробности о невольницах. Он сопереживал глубоко и искренне, и этот тон желавшего уберечь от новых напастей недавнюю рабыню тронул меня. Я уже и разуверилась в таких простых чувствах, отказала в них людям. — Я уже пожалел, что попросил его о помощи, но не было никого, кто бы мог помочь. Я ведь сунулся с твоим рассказом в консульство в Трабзоне, но когда меня твердо послали в полицию Ризе, и я понял, что помощи не будет. Другого варианта, кроме Горыныча, у меня не было. И отцу твоему я не мог сказать ничего, он бы в тех же людей в посольстве и уткнулся. Наверняка прилетел бы за тобой. Сам виноват… прости… но я… — он сжал мою ладонь, — рад, что ты здесь живая и… В общем, не думаю, что нужно ехать в эту турфирму…

Он посмотрел вопросительно, даже перестроился в правый ряд и стал притормаживать, надеясь на мое благоразумие, не иначе.

* * *

Но там, где было благоразумие, поселилось безумие. Это я продемонстрировала неожиданно даже для самой себя, когда мы все-таки приехали в «Энгниму».

Меня затрясло еще на подъезде к зданию турфирмы, входила в офис я уже стихийным бедствием. Здесь снова шел отбор — девушки сидели с полными надежды глазами, все как одна модельной внешности, с пакетом документов наготове и заполненными подробными анкетами о себе неповторимых. А за стеклянной перегородкой я ожидаемо увидела ту, что вещала «…возьмите с собой пакет документов. В случае успешной беседы с руководителем оформляем сразу. Не забудьте прививочный сертификат и загранпаспорт. До конца его действия должно быть не меньше четырёх месяцев…», но главные слова били в виски колоколами: «Образ русской девушки в странах Ближнего Востока — русокосая красавица. Турецкий партнёр настаивает на этом типаже».

Наверное, кругами расплывшаяся перед моими глазами, наложившаяся на лицо менеджера со сладким голосом менеджера по загранперсоналу мишень жгла ей кожу, потому что когда я рывком, оттолкнув настойчиво пытавшегося удержать от необдуманных поступков меня Эда, открыла и грохнула о стену стеклянную же дверь, женщина подскочила и уронила стул. А я распростерла объятия и надвигалась на нее неумолимой стеной с лучезарной и яростной улыбкой, такой, что от ее широты рвались уголки рта и болели скулы:

— А иди-ка сюда, рыба моя, отблагодарю тебя от души за то, как ловко ты в рабство меня и других девчонок продала!.. — женщина закричала «Охрана!», но это не помешало мне перевернуть ее стол и швырнуть стул о стену. — Иди сюда, тварь! Я тебя сейчас…

Помню, как бросилась в завизжавшей женщине, и меня затопило невменяемой истерикой. Помню, как кто-то хватал за руки, заворачивал их, как пинала все, что видела сквозь сплошной поток жгучих, как перец, слез. Как рвалась к этой даме, не представляя, как буду жить дальше, если не убью ее. И я бы убила, но постоянно кто-то или что-то мешало: то вода, плеснувшая вдруг в лицо, то стеклянная стена, которая со звоном разлетелась от брошенного в нее стула, то настойчивые руки хватавших меня мужчин, которым я вышвыривала в лицо папки с документами из шкафа, а потом просто свернула его между собой и двумя амбалами…

Потом был голос Эда и стакан водки, которой я поперхнулась, потом еще чьи-то голоса и хлопки дверец машины, размеренное покачивание и мучительное состояние между кошмарным забытьем и не менее ужасной явью. Меня рвало, слезы лились, в груди пекло от неудовлетворенной жажды убивать всех тварей, что сделали со мной такое, со всеми, из-за кого погиб мой божественный мерзавец, мой любимый султан. Лежала и шептала его имя, снова и снова вспоминая, как упал, и струйку крови из-под его ткнувшегося в бетон лба…

Села на заднем сиденье, еще не понимая, что не так в этой картине. Но опоенное крепким алкоголем и вымотанное вспышкой психической энергии сознание соскальзывало в темноту.

— Домой… — просипела, будто ошкуренным наждачной бумагой, горлом — саднило от водки и рвоты.

— В таком виде только родных пугать… — возразил мягко Эдуард, на миг обернувшись.

— Ты еще будешь меня неволить? Много вас таких, я посмотрю!

— Все-все, Валя, едем домой, — не сопротивлялся парень.

Я подождала, пока он выедет на МКАД, едва не соскальзывая в бессознанку, и сдалась, когда увидела указатель с километрами до моего поселка…

* * *

— Что… что с ней случилось? Дочка… Валенька… — слышала, как сквозь вату, встревоженный голос отца.

— Я не знаю, имею ли право… покажите, куда ее положить… я думаю, нам надо поговорить… — знакомый приятный голос — вроде Эда, но какой-то словно стиснутый, тяжёлый и рваный.

— В ее комнату… Сюда… Юля! — суетился отец, и я узнала его натруженную сухую ладонь на щеке. — Господи, она пила?

— Это я влил в нее водку… пойдемте, я все расскажу… — уводил отца Эд. — Только умыть бы ее…

И так хотелось его успокоить, но не слушались ни неподъемные веки, ни будто опухший язык. Тяжело ворочая его, я прошептала:

— Папа… папочка… все хорошо… я всех убью… за Энвера…

А когда лба коснулись всегда прохладные ладошки Юльки, с трудом улыбнулась и вздохнула — я дома.