Глава 18

Проснулась от пения соловья. Лежала неподвижно, наверное, как уложил меня вчера Эд. Не снилось ничего, видимо, подсознание давало психике отдохнуть от всех потрясений. Я искала в себе проблески радости и не находила. Не такое фееричное возвращение домой я представляла. Хотела ведь скрыть все от отца и Юльки, а теперь…

Смутно вспоминалось, как Эд хотел поговорить с отцом. И от осознания — о чем, буквально подбросило меня на кровати. Как отец?! Голова кружилась, тело норовило выползти из-под влияния моей воли, но встала и бросилась в ванную. Собственное отражение в зеркале напротив двери напугало: черные круги вокруг опухших до китайского разреза глаз — аллергия на крепкий алкоголь дала знать; волосы как разрушенная бобровая хатка, у лица слипшиеся от тошнотворной массы пряди; кожа сухая и тусклая.

— Господи… — бросилась к раковине, потом спохватилась и лихорадочно засуетилась, снимая платье и белье, чтобы наскоро принять душ — сильно волновалась за отца, ведь если я правильно поняла, и Эд рассказал все, что знал…

Через три минуты, остервенело раздирая мокрые волосы расческой, я надела первое, что нашла в шкафу, и быстро спустилась в столовую.

Папу я увидела там, где и ожидала. И что он так и не лег — было очень видно по нему. Он встал с кресла, увидев меня, раскрыл объятия и сделал шаг навстречу. Молча подошла и обняла, прижавшись к нему, как маленькая девочка. И слезы хлынули из глаз сами по себе. И у него тоже.

— Папочка…

— Прости меня, дочка, не уберег тебя… — он зарыдал, всхлипывая и разрывая мне сердце. Тяжело опустился назад в кресло. — Прости, милая…

— Ты не виноват, пап. Никто не виноват… кроме этих… — сжала плотно губы, чтобы не обозначить точными словами всех мразей во главе с Кемраном. — Эд все рассказал?

Отец не мог ответить, лишь кивнул и потянулся к столу, на котором стояли аптечные бутыльки. Я налила полную чайную ложку пустырника и дала отцу, от задержал настойку во рту, пока наливала столько же валерианы, и выпил смесь одним глотком — убойная доза, но действенная, правда, от вызова скорой помощи не освобождающая.

— Все рассказал, дочка… так рассказал, что я бы этим гадам… — он сжал кулак, но тут же прижал его к груди и снова заплакал, да так тяжело, что я не знала, что делать.

Своя боль будто растворилась, я боялась за отца. Сама натворила дел, не нужно было ехать в это турбюро, чтоб его взорвало! Нашла телефон отца и набрала номер, но он не дал вызвать врача:

— Не надо, Валюша, я там раньше сдохну… — потянул меня за руку на колени и прижал к себе, как в детстве. — Ты, главное, забыть попробуй, дочка, не сразу, но легче станет…

— Пап, ты лучше о себе подумай. Все кончилось, я не хотела, чтобы ты знал… — В душе закипала ярость на Эда — не мог придумать что-нибудь?! Обязательно надо было язык распускать?! Хотелось убить его первым! — Я там встретила хорошего человека. Мерзавец он, конечно, но если бы не он… Хочешь, я расскажу о нем?

— Хочу, конечно, хочу, милая.

— Ну, слушай…

* * *

Юлька сбежала вниз по деревянным ступенькам, громко топая голыми пятками. Мы с отцом сидели за столом с кружками остывшего чая, к которому оба так и не притронулись. Я знала темперамент сестренки, поспешно встала, чтобы она не смела на своем пути стол, и едва устояла на ногах, когда этот почти тринадцатилетний подросток оказался в моих руках, душа за шею и крепко обвивая бедра ногами. А от ее радостного визга еще долго звенело в ушах.

— Ва-аля-я-а-а! — тискала меня в объятиях, снова заставляя почувствовать себя ее мамой, а не старшей сестрой. — Наконец-то ты приехала!

Я через ее плечо вопросительно посмотрела на отца, и он отрицательно покачал головой — Юлька ничего не знала. Я вздохнула с облегчением.

— Я больше не уеду… — успела только сказать, как этот неугомонный подросток уже таращился на меня широко распахнутыми глазищами и вопрошал:

— почему? Там плохо было? Тебе не понравилось?!

Я покачала головой, точно повторяя жест отца:

— Мне там без вас совсем плохо было, больше не поеду. Не хочу такую работу. Я лучше буду в школе здешней английский преподавать. — Кажется, в этот момент страшное пустое «И», наконец, обрело хоть какие-то перспективы.

Юлька радостно завизжала, снова заставляя нас с папой затыкать уши, запрыгала и понеслась, пританцовывая, наверх переодеваться.

— Валюша, в столе у тебя письмо из Турции. Наверное, от того, о ком ты рассказывала.

Улыбка сползла с моего лица. Зачем Энверу писать мне? Холодок прошелся по коже. Я поспешила в свою комнату, резко выдвинула ящик письменного стола и увидела сверху обычный конверт. Прочитала отправителя и рухнула почти мимо кресла, больно ударив бедро о подлокотник.

Трясущимися руками достала послание и распечатала, еще минуту собираясь со смелостью открыть его. Почему-то ждала неприятных строк.

Но в руки выпала банковская карта и сложенный вдвое лист…

«…этого мало, но сколько бы ни было — не искупит мою вину и не расскажет о величине моих чувств к тебе. Люблю тебя, моя предсказуемая русская девочка» — дочитала последние строки, хлюпая носом.

Но снова волю чувствам дать не получилось — папа постучался в комнату и принес мне вызов в кабинет следователя на Лубянку в Москве. Похоже, даже если я захочу забыть, мне еще долго не позволят сделать это…

* * *

Отвезти меня в город я попросила Эдуарда. Было плевать, что ему придется пилить на машине за мной больше ста двадцати километров от Москвы, потом назад, и повторить трюк, чтобы вернуть меня обратно. Гонять отца туда-сюда я категорически отказалась, хотя он настаивал. Во-первых, ему нужно самому выспаться, во-вторых, его душевные разрывы были свежи, а я с ролью невольницы уже обжилась и переживала не от этого, а потерю любимого мужчины и за папу, который старался делать вид, что сердце его уже не беспокоит. Садясь в машину Эда, попросила Юлю не оставлять его надолго даже спящего и позвонить, едва проснется — я все равно собиралась вызвать скорую помощь, потому что пары настоек и таблеток слишком мало, чтобы быть спокойной за него.

А вот душевное равновесие Эдуарда меня не трогало вообще.

— Слушай, умник, тебя кто просил рассказывать все отцу? Ты же убить его мог! Кто тебе давал право лезть в мою жизнь, а?! Что ты вообще носишься со мной?

— В тот момент мне казалось это правильным решением. Прости, Валя, я виноват, — искренне переживал парень.

И это подкупало. Он охладил мой запал, не дав ему сдетонировать. Но я все равно насупилась и отвернулась в окно, не прощая самодеятельности малознакомому человеку. Эд тоже молчал пару десятков километров, потом спросил:

— Как он?

— Не знаю. Спит, но скорую все равно вызову. У него так-то не больное сердце, но слишком убийственные откровения ты ему живописал.

— Нет, Валя, ничего такого! Я рассказал ему едва ли десятую долю от того, что вчера услышал сам! — запротестовал парень. — Никаких подробностей. Я рассказал, что ты разнесла офис фирмы, через которую попала в неприятности в Турции. Да, про сексуальное рабство сказал, но ни о фабрике и клетках, ни о всех тех кошмарах ни слова! За кого ты меня принимаешь?! — возмутился Эд.

— Правда, что ли? Совсем ничего-ничего? — все же допытывалась я, уже понимая, каких ужасов папа за ночь, пока я спала, напридумывал себе сам. Хотя вряд ли ужаснее, чем была бы правда.

— Ну конечно правда! Неужели я настолько плохо выгляжу, чтобы можно было подумать так обо мне?

— Ты стрелки не переводи, — отрезала я, строго и твердо глядя на него. Он повернулся, посмотрел на меня внимательно, прыснул смехом и отвернулся. — Что смешного?

— Да к слову о выгляжу… — заулыбался, а потом рассмеялся. — Ты бы хоть предупредила, что на крепкий алкоголь у тебя такая живописная реакция.

— А, ну конечно! Прости, я забыла! Слишком увлеклась! — всплеснула руками, шлепнув себя по ляжкам.

— Да уж, увлеклась, так увлеклась! Шкафы и столы что перелётные птицы порхали, — он уже откровенно хохотал, и я тоже рассмеялась. — А стулья как воробьи перед глазами: чирик — только осколки сверкали, чирик — девчонки, которые там сидели, как горошины рассыпались. Рембо! А с виду — колибри!

Я смеялась до слез над тем, как он весело описывал то, что я там творила. Правда, мне было еще и стыдно.

— Наверное, на меня там накатали заявление… — прикусила губу — стало не до смеха.

— Горыныч решил все, не парься. Водку, кстати, он в тебя совсем не дурную влил. Не видел бы — подумал, что сивуха какая-то была.

— Я не пью выше двенадцати градусов алкоголь — не переношу крепкий спирт.

— Буду знать. — Я только фыркнула и вздохнула — мы уже сворачивали на Лубянку, а через несколько минут Эд нашел, куда припарковать внедорожник. — Я попишу пока, — достал парень планшет и откинул списку своего сиденья. — Все сроки горят… — услышала, когда захлопывала дверцу.

Перешла через улицу и на входе столкнулась — глазам не поверила! — с Ольгой. Я как-то забыла о своих подругах по несчастью, совсем вылетели из головы после признания Энвера, что обменял мою жизнь на ее и Светланы.

«Жизнь двух дороже жизни одного, тем более когда я знал, что позабочусь о тебе», — сказал он, когда моя обида немного схлынула. И он был прав. И сейчас, глядя на девушку, я немного чувствовала свою причастность к ее счастливому возвращению домой. Но что она делает здесь?

— О-о, Валя! Ты тоже вернулась?

— Как видишь. А Светлана… ничего о ней не знаешь?

— В реабилитационном центре для наркоманов, под Москвой. У меня телефон ее есть, но сейчас не дозвониться, только в воскресенье ее домой отпускают. Там очень строго.

— Дашь номер? — я достала Юлькин телефон — мой, купленный Энвером, так и остался в гостинице в Анкаре вместе с другими вещами.

Ольга продиктовала свой и Светин номера, мы договорились созвониться и встретиться, и я, взглянув на часы, поторопилась войти внутрь…

* * *

Меня задержали на два с половиной часа. Я устала снова рассказывать всю эту дикую историю от момента, как вошла впервые в «Энгниму», до того, как вышла из самолета в Шереметьево. Умолчала лишь о письме.

— Вы не знаете, что с ним? — спросила с надеждой, когда речь зашла о роли Энвера во всех моих бедах.

Я рассказывала мужчине в строгом костюме о моем султане, то и дело натыкаясь на старательно прятавшуюся в глазах едва уловимую лукавую улыбку. Поймала себя на мысли, что то и дело повторяю «он не хотел, но…», «у него не было выбора…», «его заставил Кемран…» и все такое. Я стремилась оправдать Энвера, хотя ему это уже было не нужно. Это нужно было мне — чтобы о нем думали как о смелом достойном человеке.

Фээсбэшник с Лубянки не ответил на мой вопрос, лишь засыпал своими, а под конец подписал вызов и попросил сообщить ему мой номер телефона, когда куплю сим-карту. А еще попросил не уезжать из города, пообещав, что пока всю сеть Месута не накроют, нам предстоит встретиться еще не раз. Он поставил меня в тупик этим требованием, на минуту снова почувствовала себя запертой в городе пленницей. Вспылила:

— Да с какого перепугу я должна сидеть в вашей сраной Москве? Я живу вообще-то за сто километров отсюда! Я только вернулась домой и…

— И уже наворотили дел на статью о разбойном нападении, — парировал гад в шикарном костюме и задал неожиданный вопрос: — Как вы познакомились с Гориным Яковом Петровичем?

— А это тут причем?! — снова села я, вылупившись на мужчину. — Он не имеет отношения к этой истории вообще никакого!

— Тогда как вы объясните вашу с ним связь в первый же день прилета в Москву из Турции? Валентина Владленовна, Горыныч — криминальный авторитет, очень опасный и скользкий человек, и вдруг такое к вам участие.

— Так вас не интересовала история моих злоключений в Ризе, вам нужно было узнать, как связаны мы с Гориным? — по глазам собеседника и по тому, как он откинулся на спинку офисного кресла и покрутил в пальцах ручку, я поняла, что попала в цель. — Вот уроды… — прошептала и затрясла головой, чтобы не выпустить наружу защипавшие глаза слезы. — Да вы… вы… чудовище! Вам бы по живому резать! Плевать вы хотели, что там со мной и другими делали! Вам было интересно послушать?!

— Нам интересно установить факты! — перекрыл мой возмущенный вопль хорошо поставленным спокойным голосом мужчина и отложил ручку. — Не уезжайте из города, иначе мне придется взять с вас подписку, — проникновенно посмотрел на меня мужчина. — И жду сегодня от вас звонка с вашего номера сотового. Постарайтесь не слишком задерживаться с покупкой сим-карты. — Он подписал мой вызов, взглянул на часы на запястье и поставил время, подтолкнул бумажный прямоугольник ко мне и встал: — Идемте, провожу вас до дежурного.

Садилась в машину Эда я уже вся в слезах, глотая сопли и ком в горле, чтобы совсем не расхлябаться, и повторяя только одно: «Уроды… вот уроды… ненавижу…»

— Что случилось, Валя? — спросил Эдуард, когда мы тронулись, и я немного взяла себя в руки.

— Им Горыныч нужен. Прости, но я рассказала, что ты нас познакомил.

— Правильно сделала. Это же правда. Не волнуйся.

— Что у тебя с ним за дела?

— Он мой фанат.

— Чего?! — вытаращила я глаза на Эда, потеряв челюсть. — Этот… — нарисовала в воздухе брутальную человеческую глыбу, которую собой представляет Горин, и продолжила: — …сверхчеловек читает женскую эротику?

Эд пожал плечами, мол, не вижу ничего особенного, и добил:

— Ну я же ее пишу. Почему ему ее не читать?

— А тебя-то как угораздило? Почему не детективы? Не боевики или фантастику?

— Так у меня сплошь фантастика и есть, — засмеялся парень. — Где ты видела в жизни такие истории о принцах и золушках? Мои книги — чтиво на вечер для мечтательных особ.

— То есть, кроме того, что он твой фанат, вас ничего не связывает? — уточнила я.

— Связывает, конечно. Но не я не пью кровь девственниц и не приношу в жертву младенцев, если ты об этом.

— А о чем я?

— У тебя наверняка есть какие-то дела в городе? — соскочил с темы парень.

— Есть. Мне нужен банкомат и салон сотовой связи.

* * *

Я чуть не упала, когда увидела сумму на счету, которая высветилась на экране банкомата. От страха хлопнула на монитор ладонь и оглянулась — дать по голове и отобрать карту за такие деньги — сам дьявол велел. А уж выбить из хрупкой девушки пин-код — делать нечего.

Совершенно ошалевшая, сняла тридцать тысяч рублей и, по-моему, так ни разу и не вдохнув, на негнущихся ногах прошла в салон сотовой связи. Сотовый, гарнитуру и сим-карту, купленную по временному паспорту, оплатила картой, ожидая, когда скажут, что она заблокирована. Но нет. Ноутбук тоже приобрела без проблем и лишь тогда поверила, что это не дикая фантазия, не видение и не сон, а реальность.

С такой суммой на счету можно не думать о работе не только мне, но и Юльке, а отцу продать хозяйство. Заманчивая перспектива из деревенской недофермерши стать мажоркой. Но заманчивая лишь на первый взгляд. От безделья можно превратиться в ту самую мечтательную особу, что читает романы Эда. Они хороши, и я их очень люблю, но лишь как изюминку к обычной жизни, а не как главный наполнитель.

Так и сидела ошалевшая от миллиона перспектив, которые подарил мне Энвер, но отметала одну за другой: кругосветное путешествие всей семьей, покупку острова в Атлантическом океане, государственный переворот, киллер для российских консулов в Ризе… Среди прочих затесалась и мысль о благотворительности, но фантазия крутилась только вокруг детдомов и фондов помощи больным людям. Все не то. Может быть, центр реабилитации наркозависимым вроде того, в котором сейчас лечится Светлана? Ведь это ближе к грехам Энвера. Еще ближе — помощь проституткам, но я не представляла, что это может быть… пока взгляд не наткнулся на нагло припаркованную на газоне иномарку с яркой наклейкой на стекле «СтопХам».

— Стой! — крикнула неожиданно даже для себя и испугалась, когда Эд ударил по тормозам и чуть и не спровоцировал аварию.

Но он быстро сориентировался, а я заметалась на сиденье, оглядываясь, пока парень искал, куда припарковаться, и не задавал вопросов. Когда он нашел местечко, я выскользнула из машины и понеслась назад, туда, где стояла иномарка. Добежала и уставилась на наклейку. Отодрала ее и бросилась назад к Эду. Он молча взял яркий символ движения против хамства на дорогах и выразительно посмотрел на меня.

— Эд… мне нужно встретиться с Гориным. Срочно. — Уставилась в его глаза, уже абсолютно ярко представляя, куда я потрачу все эти бешеные деньги Энвера.

* * *

— Все это, конечно, интересно, и ты права в том, что есть у меня некий интерес в этом деле, о котором тебе не нужно знать, — согласился Яков Петрович, когда я доходчиво, хоть и сбивчиво, изложила ему свою идею. — И я даже могу понять тебя, но, во-первых — это сиюминутный порыв, тебе кажется, что все это будет легко и просто. А во-вторых — ты можешь представить, во что выльется одна такая спасательная операция?

— У меня есть деньги… — пыталась я выстоять под напором тяжелого взгляда криминального авторитета.

Он улыбнулся снисходительно:

— Деньги… Тут нужны не деньги, Валя, а… — он поднял указательный палец и изрек: — ДЕНЬГИ! У тебя их быть не может, даже продай ты все фермерское хозяйство отца… — Я округлила глаза — откуда столько глубоких знаний о моей семье? — Да-да, я не лезу в пекло просто так, сначала препарирую того, с кем или ради кого работаю.

— И? — вопросила и спохватилась, что столь глубокомысленные вопросы можно задавать подружке о новом ухажере, сидя за рюмкой кофе, а не человеку, от чьей воли зависит успех моей задумки. — Я стоила того, чтобы меня спасать?

— Сама по себе — нет. Этого стоит Эдуард, — спустил меня с небес на землю Горыныч. — Нет, я не говорю, что ты не стоишь уважения или хорошего отношения, но я не Робин Гуд.

— А по-моему, именно это вы мне и говорите. Мне назначали цену, когда возили к клиентам. Когда меня продавали, оценила в две чужие жизни. И теперь вы оцениваете меня. Знаете, а вы правы — я сама себе назначу цену. Глупо было приходить к вам, просто мне показалось, что вы еще не завершили свои дела, о которых мне знать не надо. Но я справлюсь без вас. Простите, что потратила ваше время.

Я встала, чтобы уйти, но телохранитель Горина надавил мне на плечо — видимо, я вела себя слишком вызывающе, но мне было плевать. Во всей истории со мной жаль только отца и Юльку, а все остальное — жалкое приложение к жизни, которой я больше не дорожила. А потому смотрела на мужчину в светлом сером костюме с вызовом.

— Я позвоню тебе сам через какое-то время. Будь готова предоставить мне дорожные карты и ответить на мои вопросы.

Трудно было поверить, но… он согласился! Конечно, я знала, что будет миллион вопросов, и еще не знала на них ответы, и Горин понимал это, но давал мне шанс убедить его.

— Спасибо, — кивнула сухо, скрывая ликование в глубине души. Я буду ждать звонка. До связи.

На этот раз телохранитель не удерживал меня в кресле. Когда я уже взялась за ручку кабинета Горина, он спросил:

— И как бы ты назвала это?

Я взглянула на наклейку, снятую с машины, которую комкала в руке все это время. Помолчала секунду и ответила:

— СтопРаб. Стоп рабству.

* * *

Эд протирал лобовое стекло своего джипа, когда я вышла от Горина. Стояла на пороге офисного здания в центре Москвы, а казалось, что на пороге новой жизни. И ничего в ней не было от той — прежней, которой жила до того, как чартер в преисподнюю расчертил небо инверсионным следом на «до» и «теперь». И я уже не была той Валентиной. Та сломалась, растворилась и канула в небытие. Эта проросла на пепелище и кровище, и ей был не страшен сам чёрт.

Набрала номер фээсбешника с визитки, которую он дал, продиктовала свой телефон и сказала, что еду домой, потому что я не арестована и не преступница и не собираюсь сидеть в городе. Он не возражал, видимо, понимал, что перегибает палку. Но предложил мне встретиться с психологом и пройти курс реабилитации для жертв насилия.

Я только фыркнула и отбила вызов. Я точно знала, что имею право подумать в первую очередь о себе. Проект дома, который понравился Юльке, наверняка сохранился. А еще мне нужно получить права и купить машину — хоть просить Эда о помощи как-то получалось само собой, но я чувствовала, что мое «И» обрело конкретные очертания: я не мама для Юли, я не хорошая девочка, я не жертва.

Я — Чернова Валентина. У меня отныне новый имидж — черные волосы и зеленые глаза. И я точно знала, что буду делать и как хочу жить.