Глава 19

Прошло почти два года

Время, занятое активно действующим движением СтопРаб, летело молнией. Я ходила по острию лезвия, разрабатывала и проводила такие авантюрные и опасные операции по спасению невольниц из арабских стран, что сам Горыныч хватался за изрядно поседевшую голову. Теперь ее украшал не вулканический пепел, а почти сплошное серебро.

— Ох, ты доиграешься! — ругался он, но помогать не переставал.

Оказалось, что я очень упертый и не слишком законопослушный человек.

Эд выдержал траур по моей любви чуть больше года, а три месяца назад сделал мне предложение стать его женой. Недолго ждал после того, как мы оказались в одной кровати после возвращения из очередной мусульманской страны, откуда я вернула домой несколько русских заложниц. Иногда в этом помогали российские консулы, но тот случай был иным — время критически поджимало, все прошло на грани фола, и вернулась я в Москву поздней ночью перевозбужденная.

Эд забрал меня из съёмной под перевалочный пункт квартиры, и той ночью я впервые спустила пар не на встрече со Светой и Ольгой в клубе, а на его члене. Это была дикая ночь, продлившаяся чуть ли не двое суток. Я соскучилась по мужской ласке, тело трепетало в умелых руках Эда, он трахал меня, а я хотела его так, будто он лишь дразнил и не давался, а не насаживал меня на себя уже который раз с неутолимой жаждой.

Мы и после этого остались таким же друзьями. Но однажды он признался мне в своих чувствах и в том, что уже почти устал ждать, пока в наши замечательные отношения придет и эта приятная грань. Он никогда не стремился превзойти Энвера, не пытался сделать так, чтобы я его забыла. Он дал этой боли выболеть, а шраму затянуться. Эд ждал, когда я смогу увидеть в нем мужчину, и в награду получил меня — я согласилась выйти за него замуж. Этот шаг был настолько естественным, что я не колебалась ни минуты, и не сделай он его первым, я бы сама предложила ему жениться на мне. Кто еще мог бы стать моим супругом, как ни человек, который знал обо мне все, принимал такой, какой я стала, помогал в моем деле и оставался настоящим другом и мужчиной. Даже секс с ним сразу стал чем-то неотъемлемым, мы настолько не имели тайн друг от друга в жизни, что их не возникло и в спальне в двухуровневой огромной квартире в старом доме на Фрунзенской набережной. Эд питал любовь к всему, что касалось начала девятнадцатого века и обставил дом антикварной мебелью и почти неотличимым от нее новоделом. Эта кровать с балдахином напоминала ту, что была в моей комнате в замке Энвера. Когда я откровенно сказала об этом, Эд ответил просто:

— Значит, именно здесь мы и займемся любовью. Если ты будешь видеть во мне и представлять на моем месте Энвера — прекратим. Но кровать менять я не собираюсь. Либо ты сама изгоняешь призрака из нашей спальни, либо ничего у нас не получится.

У нас получилось. Когда Эд, уложив меня на спину, вторгался в мою плоть, я кричала его имя, потому что хорошо мне было именно с ним. С Эдом. Всегда. Везде. Во всем. С самой первой нашей встречи. Он очень легкий человек, хоть и во многом принципиальный.

Сегодня я ленилась. Лежала на кровати, листая новостные сайты, и не поднялась, даже когда хлопнула входная дверь, звякнули брошенные на консоль в прихожей ключи, хлопнула дверца винного холодильника в кабинете Эда, хлопок пробки и звук наливаемого в бокалы шампанского. Когда раздались шаги к спальне, я закрыла ноутбук и села на постели, не обращая внимания на распахнувшийся халат и оголившиеся грудь и бедра — я не носила дома белье.

— Иди ко мне, моя вольная птичка, — позвал любимым прозвищем мой будущий муж. — Это случилось. Самая тяжелая книга за всю мою писательскую карьеру. Послезавтра прямо на свадьбу доставят авторские экземпляры. Тебя ждет сюрприз.

Я прищурилась:

— Там не может быть для меня сюрпризов.

Черновик, который по возвращении из Турции сунул мне прочитать Эд, претерпел не одну нашу редакцию. Мы шлифовали книгу, пока она не стала захватывающей документальной повестью. Все нюансы наших отношений с Энвером были описаны со всей откровенность, как, впрочем, и все, что касалось Кемрана и Месута. Для меня до сих пор оставались на истории двух братьев и их матери темные пятна, и эти места в книге нам давались тяжелее всего. Мы строили догадки, спорили, выдвигали гипотезы, воссоздавали тайну личности Месута по крошечке, по словечку. Обкатали книгу на портале самиздата, и она стала бестселлером в электронном виде. Мне было интересно читать комментарии, где меня называли то дурой, то умницей, где верили, что Кемран поможет, а Энвер — неисправимый негодяй. Мне приписывали стокгольмский синдром. Я этому ничуть не удивлялась, но только махала на это рукой — меня не мучил Энвер, не издевался, не причинял физическую и моральную боль. Он был гайкой в механизме Кемрана, и сделал все, чтобы его разрушить ради хорошей девушки Вали.

Но я никогда в глубине своего «я» не была хорошей, сама могла замучить кого угодно и практиковала это, заключая в клетки тех, кто неволил девушек. Запирала без еды и воды, как это делали они, и оставляла вместо невольниц, которых увозила домой, в Россию. Я стала международной преступницей, я нарушала множество законов и поступала бесчеловечно, вершила самосуд с холодной головой. Не убивала, но не могла поручиться, что никто не высох от жажды, запертый в клетках.

— Вот увидишь, — заверил Эд и протянул мне бокал. — За тебя, моя жена.

— Еще не жена, — улыбнулась я и сделала глоток.

— Что может случиться после всего такое, чтобы ты ею не стала? — Я повела плечом. — Вот именно — ни-че-го. За СтопРаб и за тебя, моя жена.

Опустевшие бокалы дружно упали на толстый ковер, а мы синхронно уничтожили разделявший нас шаг. Мой халат слетел с плеч, обвив щиколотки, а спущенные джинсы Эда сковали его ноги. Я обвила шею будущего мужа и обхватила ногами его бедра, а он перешагнул штаны и опустил меня на постель.

— Хочу сзади…

Уложил меня на живот и дернул бедра на себя, поставив в бесстыдную позу. Первый рывок внутрь моего лона вызвал протяжный стон, а уже скоро мир крутился калейдоскопом, взрывался фейерверками, рассыпаясь на яркие осколки, и затапливал тело сокрушительным сладострастием.

— Люблю тебя… — шептал Эд, сжимая меня, наполненную его семенем до краев, — иногда не верю в свое счастье…

— Мы будем вместе, пока смерть не разлучит нас, — искренне заверила я Эда. Хоть и не любила его так, как Энвера, но знала, что это обещание сдержу. — Ты собираешься устраивать мальчишник?

— Мы с ребятами просто посидим с коньячком тихо, мирно… А вы уже выбрали место, где предадитесь разврату? — поиграл бровями Эд. — Какой-нибудь стрип-клуб или пенная вечеринка?

— Не, Ольга завтра дебютирует в библейском шоу, так что мы со Светой будем смотреть любительский спектакль в небольшом клубе.

— Она будет змеем искусителем?

— Нет, всего лишь Евой.

— Голый спектакль?

— Типа того — в костюмах, имитирующих обнаженное тело.

— Если человек хочется оголиться перед публикой, он найдет возможности для этого, — Эд откинулся на спину.

Он не любил Ольгу за то, что спустя полгода она уже добровольно стала проституткой. Я тоже была поначалу шокирована этим, но потом узнала, что кое-кто из спасенных мной из неволи девушек начинал заниматься этим спустя некоторое время после возвращения. Горыныч таких прибирал в свои притоны — это частично компенсировало ему расходы на мои вылазки, а я долгое время чувствовала себя сутенершей. Но если девушкам так нравится — не мне их судить.

— Ты умеешь принимать людей с их недостатками, а ее никак не можешь, — заметила я.

— Но это не должно мешать вашей дружбе.

— И нашей с тобой, Эд, — я легко коснулась его губ.

— Дружить с тобой мне мешает только твоя нагота, — провел он ладонью по моей груди и огладил живот — мне казалось, он все ждет, когда в нем забьется махонькое сердечко.

— Кстати! Хочу показать тебе платье, которое надену завтра!

Я вскочила с кровати, отчего-то чувству неловкость от того, что не хочу ребенка. С такой жизнью какая из меня мать? Да и устала я быть ею для Юльки, и основой нашего брака станет дружба и его любовь, а я… как выскобленная, не влюбившаяся в него и не готовая связать себя пелёнками.

— Ну-ка, ну-ка, давай! — с загоревшимися глазами он, не стесняясь своей наготы, подбил под голову все четыре подушки и потребовал: — Еще шампанского и зрелищ!

* * *

— Слушай, ну просто невероятно, как тебе идет! — крутила меня Света, восхищенно разглядывая ультрамариновое с серебряным пояском платье чуть выше колена, с пышной юбкой, открытой спиной и лифом на не слишком жестком, но хорошо подчеркнувшим грудь корсете. — Не люблю черные колготки, но с твоими волосами просто отпадно смотрится. А туфли!..

— Эд сказал, что отобрал их у Золушки.

— Это точно!

На высоченном тонком каблуке полностью покрытые стразами Сваровски туфли дополняли пояс и собравшую волосы в высокую прическу заколку. Пожалуй, этот наряд был даже лучше платья невесты, в котором я завтра собиралась идти под венец. Я чувствовала себя центром Вселенной и была уверена, что это мой счастливый наряд. Сегодня моя жизнь круто изменится. Хотя что может измениться, если мы с Эдом фактически уже несколько месяцев живем как супруги?

Ни-че-го.

— Ну хватит меня кружить, уже подташнивает! — засмеялась я и грациозно села на низкий диванчик.

Окинула взглядом небольшое уютное помещение со сценой, и взгляд ненароком зацепился за вошедшего в зал черноволосого коротко стриженого мужчину. Его походка казалась смутно знакомой, он внимательно осматривал гостей шоу, пока его взгляд не остановился на мне. Мне стало немного неуютно, по коже прошли мурашки от пристального изучающего мое лицо внимания незнакомца. Он был очень мужественен: широкие плечи, узкие бедра, немного тяжеловесный подбородок с модно оформленной щетиной и чуть островатые скулы. Его взгляд поднимал во мне шторм, будоражил кровь и заставлял дрожать от непонятных мне эмоций, всколыхнувшихся где-то на глубине. Мне казалось, они давно слежались в твердый каучук, и добыть их оттуда не сможет даже глубоководная нефтяная качалка. Передернула плечами, прогоняя наваждение, и облегченно вздохнула, когда взгляд незнакомца соскользнул на Светлану. Легкая улыбка едва заметно мелькнула на губах мужчины, и он опустился в кресло у маленького столика. К нему тут же подошёл официант с бокалом шампанского и ассортиментом канапе. Я наблюдала за мужчиной, притихнув, растеряв настроение веселиться.

Слушала веселую болтовню подруги, то и дело кидая быстрый взгляд на этого мерзавца, ломавшего мою уверенность в правильности завтрашнего дня. Казалось, закованное в толстый лед море похороненных чувств вдруг взбунтовалось и разбивало гулкими ударами сердца и горячей кровью твердый панцирь бесчувственности. Шрам, уже смягчившийся и порозовевший, вдруг закровоточил и забеспокоил, раскрываясь и выпуская наружу, казало бы, давно отжившую свое боль.

Я не могла рассмотреть в полутьме черт незнакомого лица, не перекинулась с ним ни одним словом — да и вряд ли перекинусь, но он уже завладел моими мыслями и… телом. Пальцы не слушались, не лежали спокойно, немели и не могли держать бокал, теребили край выреза, царапая кожу на груди. Я вдруг почувствовала лишними ноги, стали раздражать колени, которые, как мне теперь казалось, из-за низкого дивана торчали излишне высоко. Стали неудобными «алмазные» туфельки, а резинка колготок передавила живот. Я не знала, как сесть, куда девать руки, ноги и как отвернуться от этого мужчины, сбившего мне дыхание и сорвавшего в галоп сердце одним только взглядом.

Когда началось представление, и в зале на минуту погас весь свет, знаменуя начало начал — животворящую тьму, я зажмурилась и затрясла головой, выгоняя из головы другой образ — моего божественного мерзавца, моего любимого султана. Его взгляд, глубже Черного моря, восстал в памяти так ярко, что я мелко задрожала ослабевшим, как всегда рядом с ним, предавшим меня телом. Я, казалось, чувствовала его энергетику кожей, его дыхание становится ближе.

Когда стало совсем невмоготу от яркости ожившего перед внутренним взором образа, два взгляда черных глаз наложились друг на друга. Невольно сжался живот, и тело забила крупная неуправляемая дрожь.

— Энвер-р-р… — громко прошептала я и уже дернулась к тому столику, но… за ним никого не оказалось.

А в следующую секунду шею опалило горячее терпкое дыхание, а уха коснулось нежное:

— Я здесь, моя предсказуемая…

* * *

— Какого чуда ты… — задохнулась я от поцелуя, оказавшись в его руках уже спустя несколько секунд.

Темнота на сцене растворялась первым заревом первородного света, знаменуя начало новой эры жизни. И это было так символично…

— С ума сходил без тебя… — шептал Энвер, покрывая мое лицо и шею поцелуями, а я не могла понять — снится мне это или все наяву. Ощупывала его лицо и не узнавала. — Шедевр пластической хирургии. Семь кругов ада и несколько сломанных и наращенных костей. Но это я, хорошая моя…

Этот оживший мерзавец в два шага, оторвав меня от пола и не прекращая целовать, оттащил меня в альков за нашим со Светой диванчиком. Я не знала, видела ли она Энвера и то, что между нами происходило, но ее не было слышно. Оказавшись за бархатными занавесями, мой султан, казалось, сошел с ума: я уже не могла различить границы наших тел, отделить бой своего сердца от его, наше дыхание смешивалось возбуждающим коктейлем, прикосновений казалось мало, но они клеймили меня снова, как когда-то: я — его невольница. И не хочу ничего другого.

— Я выхожу замуж… — нашла момент выдохнуть в его жаркие губы.

— Я согласен… — улыбнулся лукаво и заглушил жадным поцелуем мой слабый протест.

Собравшись с силами, оттолкнула его, разделив его и свою грудь двумя кулаками.

— Ты не можешь вот так взять и…

К черту! Он мне все объяснит потом! Нас опять нещадно штормило, накрывало цунами концентрированных эмоций, раздирало на молекулы и сцепляло в одно целое. Горячая кровь моего султана заставляла мою пульсировать и рваться вниз живота. Это просто безумие!

— Могу… — развернул меня к себе спиной Энвер.

Задрал платье и скользнул рукой в трусики, туда, где уже кипело и дрожало от предвкушения. Я зашипела, когда он пальцами размазал щедрую влагу по набухшим складкам и забил короткими ударами по твердому средоточию сладких ощущений. Целовал, чуть прикусывая шею, рвано и тяжело дышал, крепко обхватив сильной хваткой под грудью, и продолжал доводить меня до взрыва, подчиняя своей воле и устанавливая на меня свое право. А я билась в желанном плену птицей, выгибаясь и двигаясь навстречу его руке, то поднималась на цыпочки, то елозила попой по его паху, чувствуя словно окаменевший член, хватала воздух и дрожала от перевозбуждения, пока предательское тело, вспомнив хозяина, не затрепетало от нараставшей лавины сокрушительного оргазма.

Когда лоно сжалось вокруг его пальцев, Энвер выпил мой протяжный стон поцелуем, слизал с губ его слабые отголоски и нехотя отпустил мою плоть, все еще держа меня в объятиях.

— Ты не забыла, моя девочка…

— Не забыла, — прошептала, прикрывая глаза и откидывая голову ему на плечо. — Это фееричное возвращение. Ты превзошел даже меня, — слабо улыбнулась.

— Расскажешь?

— Не сомневайся.

— Поехали отсюда, — развернул к себе лицом и снова заключил в кольцо объятий. — Нам много нужно сказать друг другу.

— Это точно. Ты ведь не услышал — я выхожу замуж.

— Это вряд ли, — усмехнулся Энвер.

— Он замечательный человек… — возразила я.

— Иначе и быть не могло, Валя. Но ты насквозь моя. Если это не так — я исчезну, но мне надо кое-что тебе рассказать…

Я приложила палец к его губам:

— Я предупрежу Свету, что ухожу.

— Поймаю такси, — кивнул Энвер, и через мгновение я почувствовала холод — он отпустил меня и исчез из алькова, будто его и не было, а я мгновенно замерзла без него, хотя в зале было даже душно, а уж в этом маленьком закутке — тем более.

Оправила платье, распустила и снова заколола волосы, исправив растрепанную прическу, и вернулась к подруге.

— Свет, я ухожу… — начала я, но когда подруга повернулась, увидела, что ее глаза уже совсем пьяные — не в силах излечиться от героиновой зависимости, она замещала наркотики крепким алкоголем.

На столике перед ней стояла бутылка коньяка и блюдо с парой оставшихся канапе. Шпажки от уже уничтоженных валялись по всему столику.

— Ммм? — сфокусировала на мне взгляд подруга. — Ты что-то сказала?

— Нет, ничего. Вставай, поехали домой. — Оставить ее здесь я просто не могла, хотя было совсем не до нее.

Но почему-то ощущение, что мне лишь приснилось то, что было минуту назад, не оставляло. Казалось, Энвер — плод моего воспаленного накануне свадьбы воображения.

Но он реально был здесь, я не сошла с ума. Стоял на улице у машины с шашечками и ждал меня. И почему-то ни капли не удивился, когда я вывела, поддерживая изо всех сил, подругу.

— Я не…

— Не объясняй, я вижу, — оборвал оправдания Энвер и помог усадить девушку на заднее сиденье. Я села рядом и назвала адрес подруги. Светлана уснула, положив голову мне на плечо, уже через минуту. — Предсказуемая… — услышала нежное и увидела улыбку любимого мужчины.

Осознание, что это он, приходило медленно, но неумолимо. Меня трясло, как пропойцу после запоя. Мысли спутались, как линии в детском задании, да я и не могла ни о чем думать — только смотреть на новый профиль, привыкать к тому, что Энвер здесь. Он вернулся. Лихорадило от неправильности случившегося: разве так встречаются люди после того, что было с нами? Разве занимаются сексом за шторкой в театре? Разве разговаривают, будто виделись только вчера и ничего не разрушило жизни обоих? Разве говорят эти слова?

Но самое главное — разве я не должна чувствовать себя виноватой перед Эдом?

Но я не чувствовала.

Ни-че-го.

* * *

Энвер на руках поднял Свету до квартиры, а когда ее мать открыла дверь, унес ее в комнату и положил на диван. Я объяснилась с ее матерью, и мы с призраком прошлого вернулись на улицу.

— Мы поедем ко мне, — заявила тоном, не терпящим возражений. — И объясни, как ты меня нашел?

— Мы поедем к тебе, и ты все узнаешь, — улыбнулся Энвер.

И только сейчас я поняла, почему все не так — мы изменились. Он не смотрел на меня с постоянно проскальзывающим во взгляде сожалением и виной, он пришел за тем, что принадлежит ему, и ни годы, ни расстояние, ни обстоятельства не могли ему помешать. Но и я больше не была той невольницей, пусть строптивой и отчаянной, но слабой, испуганной и себе никогда не принадлежавшей. Нас по-прежнему колбасило от близости друг друга, но эта химия не отражалась на всем остальном. Этот диссонанс между тем образом, что хранила и романтизировала память, и тем, кто стоял передо мной теперь, вибрировал, как натянутая струна. Увы, но даже Эд, описывавший в своих романах реалистичные истории, не мог бы предугадать такого. Даже внешность Энвера требовала привыкания, от того любимого мерзавца остались лишь глаза и голос. Даже походка его стала тверже и уверенней, он будто, наконец, обрел почву под ногами, а не ходил по шаткой досточке, как бычок из детского стишка… Хотя разве в этом есть причина сомневаться? Он, как и я, освободился и уже освоился с этим. Он теперь — настоящий потомок древнего рода, и его достоинство и сила теперь сочились отовсюду: от улыбки и ухмылки, из его напористости завоевателя и повелителя, от его расправленных плеч и поднятого подбородка, от каждого его движения и слова, от блеска в его невероятно глубоких глазах…

— Я не знаю тебя таким, Энвер…

— И ты больше не напуганная безысходностью девочка, — вернул мне сомнительный комплимент, — теперь ты подчиняешь себе обстоятельства и людей.

— Боишься быть подчиненным? — усмехнулась я.

— Боюсь, что разлюбила, — серьезно посмотрел на меня. — Я пойму это, хотя тело говорит обратное…

— Это всего лишь тело. Оно всегда отзывалось на тебя неадекватно, — возразила, сама не понимая, что несу.

— Наша общая беда, — согласился Энвер и задал вопрос, на который я не знала ответа: — Ты выйдешь завтра замуж?

Я промолчала.

Я не выйду завтра замуж, потому что теперь отчетливо понимаю — не смогу. Пусть Эд ненавидит меня, но хотя бы не будет каждый день смотреть в мои глаза, понимая, что призрак моего прошлого жив и владеет моими мыслями, желаниями, памятью.

Но Энверу об этом знать пока не нужно.

— Я все понимаю, — так же спокойно и серьезно продолжил Энвер, не требуя больше ответа, — мы можем разойтись по континентам, но это ничего между нами не изменит. Ты можешь всю жизнь притворяться хорошей женой, а можешь быть ею.

Я вздернула бровь и уставилась в его глаза.

— Это…

— Предложение.

— Вот так сразу?

— Я ждал почти два года.

— Кто мешал тебе сократить этот срок?

Она на пару секунд задумался и покачал головой:

— Ничего.

Ни-че-го.