Глава 47

«Меня отстранили от работы. Представляешь?» — после завтрака приходит сообщение от роднули.

«Вот и хорошо. Наплюй!» — печатаю и, спохватившись в последний момент, удаляю на фиг. Для Сони моей работа важна. А значит, надо проявить сочувствие и участие. А то обидится девочка.

— Они как обосновали свое решение? — перезваниваю со склада. Прячусь от вездесущей охраноты за дальними стеллажами. Будто суслик в нору забиваюсь на нижнюю полку, заваленную смятыми картонными коробками, и улыбаюсь как идиот, слушая голос любимой.

— Да, прислали официальное уведомление. За неподобающее поведение и еще что-то там, — горестно вздыхает София.

— Ты плохо себя вела? — прикалываюсь беззаботно. И понять не могу, кому там не угодила моя Соня. Она и так сама благопристойность и порядочность. Точно в гимназии ни с кем на столе не трахалась.

— Женя! — фыркает она возмущенно. Наверняка заливается краской.

«Сейчас бы рядом оказаться, сграбастать в охапку. Зацеловать», — мечтаю, представляя, как вторгаюсь языком в рот любимой, как касаюсь губами бархатистой щеки.

— Сонюшка, ты Дараганову эту фигню перешли. Пусть он в гимназию направит предсудебное уведомление и в трудовую инспекцию жалобу накатает. Совсем твои училки с ума посходили. Им же штраф нехилый светит. Незаконное увольнение… Тем более ты сама Дашу воспитываешь, — объясняю торопливо, и неожиданно понимаю, кто стоит за Сониным увольнением.

— Думаешь, надо? — тянет она в трубку. — Я не знаю… Мне еще там работать…

— София! — рыкаю громче. — Отставить панику. Не верь, не бойся, не проси, — втолковываю прописные истины. — Давай, напряги адвоката. Он у тебя толковый. Иначе я своих подключу.

— Но ты приедешь, я уволюсь, — жалобно вздыхает она. — Два-три месяца ничего не решают.

— Да хоть один день, — пру буром. — Не имеет значения. Ты должна сама уволиться по собственному желанию. А самодурство надо пресекать и наказывать. Поняла?

— Да, конечно, — поспешно откликается роднуля. — Но я боюсь…

— Ничего не бойся, я рядом, — повторяю, словно девиз. — Больше уважать будут. Или компенсацию выплатят.

— У меня есть деньги. Ты прислал, — ойкает Соня. А мне и смешно, и грустно.

Девочка моя! Ну как можно быть такой наивной? Почему ты разрешаешь понукать собой?

— Дело не в деньгах, роднуля. Дело в принципе. Нельзя человека вот так просто взять и выгнать взашей. Это я тебе как работодатель говорю.

— Но тогда ко мне будут плохо относиться в коллективе, — неуверенно препирается Соня.

— Не будут. Пусть только попробуют. Я их на куски порву и размотаю. Так и знай, — уверяю тихо. Прислушиваюсь к шуму в стороне. Вроде кто-то базарит на приемке. Надо идти выяснять, в чем дело.

Но сейчас для меня Соня на первом месте. И если ее кто-то обидел, то придется иметь дело со мной. Я любого даже отсюда достану. Говно вопрос.

Естественно, мне будет спокойнее, если Соня уволится и засядет дома. Вот на фига ей работать? Но если ей важна эта гребаная гимназия, то пободаемся. Дело принципа.

— Ладно, роднуль, я своих подключу, — выдыхаю, отодвигая картон. Вылезаю из укрытия. — Я люблю тебя, — наспех прощаюсь.

Отключаю мобилку, прячу в берцы. Бегу на шум.

А там уже серьезные разборки.

— Да не знаю я, где он? — орет Стас двум блатным, прижавшим его к стене. Морщится после удара, пытается оттолкнуть нападавших. Да куда там! Стас — бывший директор фабрики, ни разу не спортсмен. Где ему справиться с двумя амбалами?

— Вы не меня ищете? — делаю шаг вперед. Ясен пень, ничем хорошим эта встреча не закончится, но и прятаться до прихода надзирателей я не могу. Да и когда еще они на шум сбегутся?

— Иди сюда, крыса, — один из молодчиков оставляет Стаса и тут же направляется ко мне. Мой сокамерник оседает на пол. Это он зря. Нужно бежать, звать на помощь. Но Стас лишь сидит на полу, морщится от боли.

«Если меня прикончат, то и тебя в живых не оставят. Беги!», — прошу мысленно. А сам окидываю презрительным взглядом отморозков.

— За базаром следи, — бросаю, становясь в стойку. Ноги чуть расслаблены, руки болтаются. Один момент, и я вдарю. Кулаком или ступней — без разницы.

— Слышь, ты… — подходит другой.

Оглядываю чудиков, собиравшихся на меня напасть. В наколках с головы до ног, в оловянных глазах — полное равнодушие. Биороботы, мать их…

— А Святый знает? Или это ваша самодеятельность? — усмехаюсь криво.

— Ему необязательно, — наступая, глумится тот, что чуть повыше. Крепкий амбал. Такой и руками зашибить может.

— Сдается нам, ты — наседка, — бурчит второй. Пониже, постарше. Худой, вертлявый отморозок. Такие менее опасны в драке. Просто гавкают, с толку сбивают.

— Обоснуй, — стою спокойно. Взглядом выбираю, на кого напасть первым. Ошибки быть не должно. Нет у меня на нее права. Забьют, Соня моя одна останется.

В щиколотку, стянутую берцами, упирается мобилка. Мешает нормальному ходу ноги. Но я и так справлюсь. Не вытаскивать же при этих отморозках.

— Нас Камаз послал. Ты его человека грохнул. Тебе отвечать, — достает из кармана нож. Наступает.

— Я не при делах, — мотаю головой. — Это кто-то из ваших…

— Да мне пофиг. Заказали тебя, — ухмыляется тот, что повыше. Замахивается. Одновременно другой пытается схватить меня.

Вырываюсь. Бью ногой. Сначала по руке с ножом, потом — нападавшего в живот. Тот отлетает в сторону, а я бегу к Стасу, корчащемуся от боли.

— Что с тобой? — наклоняюсь к товарищу. Тупо смотрю на кровь, вытекающую как из-под ладони… — Сейчас… Ты держись… Я сейчас… — пытаюсь уложить друга поудобнее. Стаскиваю с себя робу, кладу под голову и только повторяю. — Сейчас. Ты держись, слышишь?

И лишь в последний момент боковым зрением замечаю мелькнувшее перед глазами блестящее лезвие. На автомате откатываюсь в сторону. Бьюсь спиной о голый бетонный пол. Подскакиваю на ноги. Жму на тревожную кнопку, красным нарывом зияющую на серой стене. Ногой подсекаю убийцу.

— Ты попал, сука, — шепчу наваливаясь. Краем глаза отмечаю второго, жмущегося у двери подсобки.

— Бобров, отставить, — слышу над головой голос начальника отряда. Тяжело поднимаюсь на ноги. И только сейчас чувствую, как резко ноет плечо. Ругнувшись, зажимаю рану на предплечье. Тонкую и глубокую.

— Давайте Стаса сначала, — киваю на сокамерника.

— Ты в рубашке родился, — усмехается криво майор. — Вали уже в медпункт, Евгений Николаевич. А мы тут сами разберемся, — косится на надзирателей. Те лихо скручивают руки доморощенным киллерам. Кто-то вызывает медиков для Стаса.

— Иди уже, — легонько толкает меня начальник отряда. — Петров, проводи Боброва в больничку, пока он тут кровью не истек и нам весь пол заляпал. — И добавляет глухо. — Кому-то ты дорогу перешел, Катран? Видать, серьезный чел на тебя заказ оформил.

Кто? Смеешься, что ли, начальник! Да я понятия не имею! Нет у меня врагов, кто бы желал окончательного расчета. Нет.

Морщась, пожимаю плечами. Под конвоем бреду в больницу. Шатает меня из стороны в сторону. В глазах темнеет. Но я упрямо пру на своих двоих, только когда падаю на кушетку и закрываю глаза, подсознание подкидывает знакомый до боли образ.

Петька. Только ему выгодно, чтобы я не вышел…

И дело тут вовсе не в Соне. А в моих бабках, которыми Проскурин пять лет распоряжался как собственными, в заначке, о которой я ему сболтнул по дурости.

А роднуля моя — просто инструмент для достижения цели. Если с ней что-то случится, то и мне жить не захочется.

«Ладно, Бабай, пободаемся!» — морщусь, чувствуя, как в кожу впивается игла и обезбол теплой волной растекается по вене. — «Я за свое рвать буду. Не посмотрю, что ты мой зять».

Мать и сестра не в курсе, сто пудов. Это Петька у нас решил стать богатым и знаменитым. Насчет богатства не знаю, но клянусь, дело будет громкое. В каждом закутке узнают.