Глава 57

Мы вываливаемся из ванной ровно через сорок минут. Голова идет кругом. И если бы не это дурацкий обед… Да я не голоден, вообще-то! Вернее, голод у меня другого свойства. И Соня его точно утолит…

— Нас ждут, — легонько шлепаю ее по попе. Но Соня лишь показывает язык. Распускает волосы, больше похожие на красное золото. Ведет пальцами по прядям, словно причесывает. Крутится перед зеркалом. Дразнит меня, зараза маленькая!

Скручивает в дульку и закрепляет заколкой. А мне попросить хочется роднулю никогда не заплетать волосы. Ходить всегда с распущенными и совершенно голой.

«Босой, беременной и на кухне», — проскальзывает в башке старая пословица.

— Идем, уже пора, — подхожу сзади. Но даже тронуть боюсь. Иначе опять не сдержусь и заволоку девчонку на водяной матрас.

Первым выхожу в роскошную комнату отдыха. Тут мягкие диваны, стол из вулканического камня, расписанный в стиле сицилийского рококо, небольшой фонтанчик с бесстыдницей-нимфой. Оглядываюсь по сторонам в поисках своих вещей. Неохота их надевать на чистое тело. Лучше благоухать маслом горького апельсина, добавленного роднулей в воду, чем заново ощутить на теле запах несвободы.

Его я точно никогда не забуду и ни с каким другим не перепутаю.

На минуту залипаю взглядом на белоснежных халатах с эмблемой хозяина. Замысловатые, вышитые золотом, буквы АНН переплетаются в строгом и красивом узоре.

Такое я точно не надену. Пусть мои шмотки, прошедшие кичу, чем носить на спине понтовые инициалы Адама.

Но как не кручу головой, не нахожу свой жалкий скарб. Даже труселя пропали куда-то.

«Поперли, что ли?» — озадаченно тру башку. И, наконец, замечаю на одном из диванов пакет. А сверху записка.

«Женя, всю твою старую одежду я велел сжечь. Наверняка ты и сам мечтал об этом. В пакете новый шмот. Ненадеванный. Считай это моим подарком. И добро пожаловать в новую жизнь. Адам».

— Спасибо, братан, — шепчу тихо. Открываю пакет и дурею немного. Все действительно будто только из магазина. С ярлыками. Рядом ножницы.

Все предусмотрел Нарейко. От него точно ничего не укроется. И мысли мои считал правильно. А вот Петька бы точно затупил, а потом бы еще перевел стрелки:

— Ты ж ничего не сказал, братан.

«Если надо объяснять, то не надо объяснять», — усмехаюсь криво.

Выуживаю на свет божий черные джинсы с серой теркой. Оранжевую майку с серой надписью и джинсовую куртку в цвет джинсов, только с оранжевой надписью на спине.

«Ох, мажор и выпендрежник, все под цвет подобрал», — мотаю головой. Заглядываю в пакет. Ничего там не осталось? И с изумлением смотрю на боксеры от Кельвина Кляйна. У меня у самого раньше такие были.

Отрываю бирки, свидетельствующие о принадлежности к высоким брендам. Похоже, Адам раскошелился неслабо. Или уже в тяжелый люкс другие торговые марки входят. А может, и нет у этого понтореза шмота попроще.

Ладно, я не напрашивался. Сам решил меня приодеть.

Натягиваю боксеры и, заметив входящую в комнату отдыха Соню, кручу бедрами как стриптизер.

— О, Женя, какой ты классный-потрясный, — смеется она, поправляя на груди белое полотенце.

«Похож на Нарейко?» — чуть не рвется с языка.

— Красивый, — подходит почти вплотную Сонечка. Обнимает за талию, кладет голову на грудь. — Ты мой, — шепчет завороженно.

— Твой, — прижав к себе, целую в макушку. Член тотчас же откликается на наивные ласки, будто я виагры нажрался. Снова хочу, аж башку сносит. Надо как-то сдержаться, пока не заездил девчонку окончательно.

— Умотал я тебя? — спрашиваю, целуя в висок.

— Нет, — смущенно выдыхает Сонечка. Поднимает на меня наивные глаза, полные любви, и выдыхает восторженно. — Просто голова кругом! Ты вернулся, Женя!

— Вернулся, и больше никуда от тебя не уеду, — приподняв подбородок большим пальцем, вторгаюсь языком в рот и на миг забываю обо всем. Я вернулся. Дел невпроворот. Еще привыкать надо к новой жизни. Пять лет коту под хвост. Многое тут, на воле, поменялось за это время.

А мне, если честно, хочется еще на пять лет запереться. Только уже с Соней. И никому двери не открывать.

— Пойдем. Поесть надо. Ты проголодалась, — отстраняюсь, делая над собой адское усилие.

— Нет, мы ели с Дашей перед самым твоим приездом. Пока не хочется. Я полежу. А ты пообедай и приходи, — словно маленький рыжий котенок, ластится ко мне София.

— Хорошо, роднуля. Хорошо, — наспех целую в висок. — Если заснешь…

— Ты разбудишь, — привстав на носочки, целомудренно касается губами моей щеки.

И меня кроет. От этой чистоты и искренности. Такая необыкновенная девочка, и мне досталась. Даже не верится! Таких уже давно не выпускают. Видимо сняли с производства. Заменили на бездушных кукол с силиконовыми сиськами и губами.

— Хорошо, — снова лезу с поцелуями. И, наконец, оторвавшись от Сони, одеваюсь и подхожу к зеркалу. — Я, как Нарейкин двойник, — смеюсь весело.

— Вы действительно очень похожи. Но в то же время очень разные. Ты — удивительный, а Адам… обычный, — пожимает плечами Соня.

Адам обычный? А я удивительный? После пяти лет отсидки? Так бывает? Но я почему-то верю каждому слову роднули. Она не может врать. Просто не умеет.

За руку поднимаемся наверх. Кажется, даже от такого простого контакта меня сносит. Импотенцией я никогда не страдал, но и на стенку за пять лет особо не лез, пока мы с Соней не встретились.

А сейчас с пол оборота с катушек слетаю от желания. От одного только Сониного голоса колпашит. От малейшего прикосновения. Зажимаю девчонку на лестнице. Снова лезу целоваться. И уже готов пропустить обед.

Обед, мать вашу! Адам же обидится… Лучше пойти. А потом вернуться к Соне.

— А где тут столовка? — насилу отрываюсь от девчонки. Оглядываюсь по сторонам, спрашиваю как можно небрежней. И тут же замечаю чуть в стороне горничную.

— Пойдемте. Я провожу, — заявляет та со спокойствием сфинкса.

— Она нас видела, — мгновенно заливается краской стыда роднуля.

— Да по фиг. Ну видела, и что? Они тут все на подписке о неразглашении, — успокаиваю девчонку. — Все равно мы в ближайшие дни поженимся. Поэтому имеем право целоваться где угодно. Нам никто не указ. Надо в Конституцию пункт внести…

— Женя, — заливисто смеется Соня.

— Люблю тебя, — выдыхаю.

Иду за горничной к Адаму.

«Брат ждет», — ловлю себя на странной мысли. Впервые за всю свою жизнь я думаю о Нарейко как о родном брате. Надо помириться с ним. Нафига тащить груз чужих обид?