Только ты

Он опускал меня на член медленно, не разрывая взгляда, будто хотел видеть моё лицо весь момент проникновения. Прочесть на нём все мои переживания и угадать наслаждение от того, как тугая головка раскрыла мою вульву навстречу, прошлась упругими боками, нырнула внутрь, сцепляя нас, а следом в меня полез толстый перевитый венами ствол, расширяя и без того беззащитно растянутое влагалище. Я любовалась глубиной его зрачков, а внизу ощущала заполняющий меня орган и из последних сил сдерживалась, чтобы не зажмуриться в сладостном жесте страдания. Когда яички прижались к моей промежности, парень не выдержал сам и, прикрыв глаза, тихо глухо застонал от наслаждения. Затем посмотрел на меня затуманенным взглядом и сказал: – Хочу тебя. Очень. Прости. Хочу. И, прижав к груди, стал двигать задом туда-назад. Я чувствовала его движения бёдрами и голенями, которыми обнимала его туловище. Ощущала, как сокращаются его ягодицы, когда он вжимался в меня, чувствовала лобком его напряжённый живот, дрожащий от сдерживаемых всхлипов наслаждения, и стонала сама. Без зазрения совести стонала ему в полуоткрытый рот, уже представляя, как его густая сперма выстрелит внутрь и заполнит меня всю. Сама подмахивала, тёрлась грудью со вставшими от удовольствия сосочками о его скользкую и твёрдую, и наслаждалась его бесстыдными руками, которые обхватили мои ягодицы, чтобы теснее натягивать меня. Охнула, когда наглый палец залез мне в анус, но после застонала, а следом застонал и он. Сладострастно, низко, вибрируя от напряжения. – Кончи в меня, – прошептала я ему в губы. Палец в анусе дрогнул, залезая глубже, а хрен стал дёргаться активней. Александр застонал сквозь сжатые зубы, затем раскрыл рот, жарко выдыхая мне в лицо, после поймал губами губы и, вобрав их в жадный развратный поцелуй, настойчиво сопя, стал трахать меня сильней. Вода мешала движениям, поэтому фрикции были короткими, но мужик вжимался с максимальным усилием, и я наслаждалась ощущением того, как он бьётся где-то у меня в животе, доставая до самого донышка и настойчиво растягивая ещё совсем недавно девственные невинные гениталии. Портит меня, оскверняет, метит собой. – О да, пожалуйста, – вырвавшись из поцелуя, проскулила я прямо ему в рот. Он отстранился и застонал, запрокидывая голову. Затем посмотрел на меня полным вожделения взглядом и, судорожно пихая в меня член, попытался произнести: – Я тебя… сегодня… Моя, вся моя. Хочу тебя весь день! Глаза закатились, он стиснул зубы и резко задышал через нос. По тому, как напрягся толстый член, я поняла, что он уже на грани. – Да-а-а! – со стоном выдохнула я, осознавая, что не только выражаю наслаждение, но и даю добро на то, о чём он говорил. И правда. Сейчас я хотела этого. Хотела, чтобы он брал меня как можно больше, как можно чаще и как можно развратнее. – Да-а-а-ах-х-х… – выдохнула ему на ухо, вжимаясь и чувствуя подступающие судороги. Он задвигался ещё мощнее, быстро работая крепкими мышцами ягодиц, и едва мой низ живота свело в первый раз, прыснул тугой струёй семени, усиливая ощущение наслаждения стократно. Я ощущала, как мои мышцы сжимаются вокруг его пульсирующего толстого скользкого рыбьего ствола и понимала, что мне по-настоящему хорошо. И я хочу этот член в себе всегда. Именно его и чтобы так же – грязно, пошло, развратно, и дыхание рот в рот, чтобы губы касались губ, и между ними нитка слюны – не понять, чья. – Хочу тебя, – повторил он, неотрывно глядя на мои губы. – Хочу. Позволь. Я нашёл тебя. Моя… – И, опустив ресницы, притянул к себе, уткнувшись носом мне в шею. Я всё ещё чувствовала внутри редкие сокращения, когда его член устало выталкивал остатки семени. После он вновь прижался ртом к моему и, дав схватиться надёжней, потащил под воду. Мы вынырнули в пещере, и Александр отнёс меня на скалу. Сам сходил за припасами и притащил мне огромную банку каши с тушёнкой. Встал в воде напротив, вручил вилку, затем сильными пальцами снова оторвал крышку, будто она пластилиновая, и поставил передо мной. Облокотился на скалу и положил подбородок на скрещенные руки. Я взяла еду, набрала на вилку, но остановилась и спросила: – А ты?.. Ты не можешь, да? Есть человеческую еду. – Он медленно покачал головой, поджав губы в грустной улыбке. – А что тогда? На это он скосил взгляд, нахмурился, но потом нехотя признался: – Медведь. Звери. Сырое мясо, кости, – и виновато посмотрел на меня, а после прибавил: – Я моюсь. Тебе нельзя – зараза. Мне можно, – опустил взгляд на банку и двинул подбородком. – Консервы нельзя. Не могу. Плохо. Я не выдержала, отставила банку и погладила его по голове и по лицу. Он ласково отозвался и потёрся о ладонь, а после сказал: – Ешь. Тебе надо есть. Холод. Сырость. Устала. Я… – И посмотрел в глаза. – Прости. Я не ответила. Лишь погладила его ещё, потом уселась на пятках поудобнее и взялась за еду дальше. Съела всё полностью, дала ему забрать банку и дождалась, когда он вернётся, заберётся ко мне и ляжет набок напротив. Погладила по щеке, а потом похлопала себя по коленям, и он доверчиво переместился и уложил на них голову, почти уткнувшись носом в мой живот. Обхватил руками с двух сторон и улыбнулся. Искоса посмотрел вверх на моё лицо, но хитринки во взгляде не было – лишь радость и нежность. – Люблю тебя, – прошептал он, а у меня сжалось сердце, но я промолчала, лишь чуть кивнула. Впрочем, он, похоже, и не ждал ответа. Прикрыл глаза, прижался лицом, поцеловав меня под пупком, а после повторил: – Люблю. – И погладил мою спину. Я ласково провела пальцами по синим волосам, убрала прядку со щеки, заправила за ухо. Чуть острое, с дополнительными хрящиками – нечеловеческими. А жесты – нет, жесты человеческие. И объятья, и едва заметная улыбка, подёргивающая уголок губ. И слеза, стекающая по переносице. Остервенело почесалась, прижала его за плечо неловкими ответными объятьями, а после, посмотрев на подрагивающие ресницы, которые закрыли неоновые глаза, спросила: – Как ты стал таким? Ты знаешь? – Дурак, – со вздохом ответил он. – Сам виноват. Обиделся на семью, ушёл. Лес, тут рядом. Хотел… – зажмурился, будто припоминал слово, – наказать. Отца. Не дал мне… – опять задумался, – университет. Хотел другой. Экономический. А я хотел, – и вопросительно посмотрел на меня, будто сам удивился слову: – геймдев? – Опустил лицо и уставился слепым взглядом мне в косточку бедра. – Работа была. Я хороший… специалист. Джун, потом мидл, скоро сеньор. Отцу не нравилось. Игрушки, для детей, несерьёзно. Сорвал проект мне. Поругались. Я ушёл. Он примолк, а я снова погладила его. – Тебе сложно, да? Сложно вспоминать слова? Он чуть нахмурился и невнятно кивнул: – Мысли… Паутина. Понимаю тебя. Сам не могу. Я вздохнула, погладила его ещё, затем не выдержала, неловко склонилась и притянула его голову, чтобы поцеловать. Он ответил искренне, с нежностью, тоже бережно положил одну ладонь мне на щёку и провёл по ней. Когда я отстранилась, он снова улыбался, но глаза по-прежнему были грустными. – Люблю тебя, – прошептал он. – Знаю, нельзя. Но люблю. Хочу с тобой всю жизнь. Только ты. Больше никто. Мне бы хватило. И отвёл взгляд, горько сглотнув. Обнял меня снова и крепко притиснул лицо мне в ямочку между бёдер, словно пытался спрятаться. У меня язык не повернулся возразить ему. Впрочем, похоже, он и сам понимал, что всё это – ненормально. – Так как ты стал таким, Саша? – спросила я, погладив его по волосам. – Это проклятье? Разве они бывают? Бёдра и живот огрел долгий выдох. – Не знаю. Встретил женщину… ст… старуха. Сказал про отца. Она сказала: отец любит, я не понял. – Он чуть помолчал, собираясь с мыслями. – Сказала, что я молодой, зря накричал. Папа правду видит – свою. Хочет… л-л-лучше. Тоже не понимает, но из любви. А я пьян и на неё накричал. Оскорбил. Сказал, что старая, уродина. Что… не нужна любовь. Любовь мешает. Она – дура, все бабы дуры. Сам пожалел. Гордый был. Глупый. Она сказала … – Сморщился, будто вспоминал точную формулировку и сосредоточенно произнёс: – Только любовь делает человека человеком. Я… разозлился и… Ушёл в лес, потерялся, заснул. А утром уже такой. Третья зима здесь. Я выдохнула. – Слушай, ну это капец прямо какой-то, – сказала я наконец. – Реально фантастика. – И погладила его по плечу. – Знаешь, я бы сама никогда в такое не поверила. Но давай-ка подумаем, как это проклятье снять, хорошо? Это же не дело. Вот так вот годами тут сидеть мокнуть. М? Он горько усмехнулся и нехотя ответил: – Имя. – Что? – я недоумённо нахмурилась. – Проклятье можно снять, если дать мне имя. Ведьма сказала. Я ждал, – и посмотрел на меня. – Ты дала мне имя. Теперь я могу говорить. – Он сглотнул, потом повернулся, чтобы поцеловать моё бедро, а после опять посмотрел на меня. – Поздно, хорошая. Я слишком долго такой. Я просто рад – встретил тебя. Можно, я буду с тобой сейчас? Сегодня. Только ты и я. Прошу. Больше ничего. Я помолчала, а затем кивнула. – Иди ко мне, – сказала я, склоняясь, и он поднялся навстречу, сгребая в объятья и укладывая, чтобы оказаться сверху.