9.2

Я закрыл глаза и выдохнул, останавливая машину на светофоре. Медленно постукивая пальцами по поверхности руля, я всё думал и думал о Вере.

Если подонок и козел Лебедев-младший слышал бы меня сейчас, он, наверное, ржал бы в свой девяносто девятый лошадиный голос. И любой бы из тех, кто меня знал, спросил бы «Кедровский, это ты? Кедровский? Макс? Это ты сейчас говоришь? Это ты сейчас чувствуешь и думаешь?»

И я бы послал всех к чертям собачьим. И сразу. И ведь с превеликим удовольствием.

Я улыбнулся.

Потому что я правда люблю её. Люблю Воробьёву, и да, черт дери, я боюсь, что она никогда не полюбит меня, не станет моей, и не с ней будет разделена моя жизнь. Я буду счастлив, если она будет счастлива, вот только если она будет счастлива не со мной – моё счастье, скажем, будет совсем не таким уж счастливым.

И тащить мне это придется всю жизнь. Разбитое сердце не вылечить, говорят. Что-то все теории о любви и прочем начинают мне узнаваться на практике, а вот о том, как бывает херово с разбитым сердцем, меня что-то совсем не тянет узнавать.

Засигналили сразу несколько машин, я открыл глаза и несколько нервно дернул рычаг переключения передач, вжал педаль и услышал, как взвизгнула резина. Умчался вперед. Я уже был почти у дома.

Доехал, как в тумане. Поднялся к себе. Открыв дверь, я чуть нахмурился. Свет горел на кухне, в гостиной теплился торшер. Я поставил портфель на скамью, разулся и прошел в комнату. Из гостиной был прекрасный обзор кухни, и возле большого обеденного стола я сразу заметил Диану. Она стояла, облокотившись на столешницу и сложив руки на груди, и не сводила с меня взгляда. Лицо её было непроницаемо.

– Ну, привет, Кедровский, – сказала она.

«Так-так-так, – подумал я сразу. – Что-то здесь нечисто...»

– Привет, – ровно бросил я. – Какими судьбами?

Шмелёва раздраженно дёрнула плечиками.

– Не знаю, – с напускным сомнением отозвалась она. – Я, вроде, ещё сегодня утром девушкой твоей была.

«Была, – подумал я устало, не скрывая от себя мрачного неудовольствия от такой неожиданной встречи. – По крайней мере, формально».

– А сейчас что? – спросил я, снимая пиджак. – Передумала?

– А ты, смотрю, надеешься на это, а, Кедровский?

Я промолчал. Вышел в коридор, направляясь к спальне и собираясь переодеться. Ну и, если честно, врать не хотелось. Не то, чтобы я надеялся, но если бы Диана сейчас заявила, что уходит, я был бы весьма ей благодарен и уж очень рад.

На кухню я уже вернулся в джинсах и черной футболке. И вдруг обратил внимание на то, что Шмелёва была одета в серебристое вечернее платье, и вообще была вся при уже порядком истрепавшемся марафете – начиная с прически и заканчивая макияжем.

– Чего ты хочешь, Диана?

Та фыркнула.

– Знаешь, что-то мне подсказывает, что между нами всё совсем плохо, Макс.

– Да ну, – невесело хмыкнул я. – Тебе сейчас что-то подсказывать начало? Я уже последние месяца три думаю, что у нас с тобой всё хуже некуда.

– Кажется, сейчас стало невмоготу. – Глаза Дианы превратились в две щелки. – Тебе, конечно, Кедровский. И я знаю почему.

– Да что ты? – Я облокотился на кухонную столешницу, и приподнял брови, глядя на Диану. – Внимательно тебя слушаю. Даже интересно стало узнать, на какие мысли тебя вывело твое внезапное озарение.

– Ты меня, Кедровский, судя по всему, за дуру принимаешь, а? – не без горечи произнесла Диана, криво усмехаясь. – Ты что думаешь, что я мужиков влюбленных не видела? Ты сам-то видел себя со стороны? Как ты на неё смотришь, на дрянь на эту очкастую? Вера твоя, может, и заучка, и мгушечка, и хрен её знает, какая умная, вот только опыта отношений с мужиками у неё точно поменьше, чем у меня. И если она о чём-то не догоняет, то я не удивлюсь. Интересно, чем же она так тебя охмурила, а, Кедровский, что ты в неё так втрескался?

Я покачал головой, глядя на Диану.

– Откуда ты вообще знаешь, как я на неё смотрю?

Шмелёва невесело хмыкнула. Окинула себя рукой и поджала губы, мол, догадайся.