11.4

Лебедев поднял пистолет. Я закрыла глаза и всё так же продолжила молчать. Меня словно бы всю парализовало. В голове лишь всплывали воспоминания разных лет – вот я маленькая с родителями где-то гуляю, вот мы переезжаем, вот мы едем к бабушке на день рождение, вот я иду в школу, какая-то ссора с учительницей, слёзы, вот я получаю аттестат с двумя грамотами, вот мы едем в путешествие. Вдруг вспомнился Вадик. Вспомнилась моя дорогая кафедра в МГУ. И миллионы деталей.

«Я скоро встречусь с мамой? Прости меня за всё, Господи…»

Я ничего не чувствовала. Только как мерзнут кончики пальцев, как стучат зубы, и как теплые слёзы текут по щекам.

– Ну, Вер, как там насчет последнего слова?

Дверь в туалет тихо приоткрылась. Я увидела Кедровского. Он знаком, приложив палец к губам, велел мне молчать. Я сразу же перевела взгляд на Лебедева. Тот ничего не заметил. Вслед за Максом я увидела кудрявого парня с темно-каштановыми волосами и светло-карими глазами – это был Витя или Гюго, брат Нади.

– Итак? Верусь. Давай прощаться уже. Говори…

Где-то что-то шаркнуло. Лебедев резко обернулся, Макс кинулся на него. Прогремел выстрел. Я больше ничего не видела – перед глазами запрыгали ясные белые круги, смешиваясь с чёрными точками.

– Вера! Вера!

Боль была сильной, но я не могла понять, где именно болит. Повезло, конечно. Если бы не Макс, Лебедев бы и правда пристрелил меня. А так – поцарапал предплечье. Я сползла по стене вниз, рыдая и держась за локоть раненной руки. Мне казалось, что кровь просто везде. Я краем глаза видела, как Макс сцепляется с Лебедевем, и как Гюго пытается его оттащить. Пистолет валялся под раковиной. Я закрыла глаза на минуточку – в ушах шумело, и какой-то холод, мешаясь с огнём, лез плотной массой по телу.

Кедровский кинулся ко мне, подхватил на руки и вынес в коридор, где уже собирался народ.

– Всё будет хорошо, – шепнул мне Максим. Как отчетливо я запомнила тепло его рук и ошеломительный запах одеколона. В тот вечер я подумала, что если когда-нибудь выбирала того, за кого хочу выйти замуж, то выбрала бы только его, Кедровского Максима Сергеевича.

Поезд вздрогнул, останавливаясь. Я резко открыла глаза.

– Чёрт…– выдохнула я, оглядываясь. Комсомольская. – Моя…

Я выскочила из вагона в последний момент. К счастью, ничего там не забыв. Ух. Я взглянула на часы. Надо же… Спала не больше десяти минут, а складывалось ощущение, будто бы прошло не меньше часа. Я немного постояла в сторонке, приходя в себя. И ведь всё приснилось так детально, подробно… Словно бы я заново пережила тот жуткий вечер. В душе из-за этого замутилась неприятная тоска, и тут же смешалась с горечью от воспоминаний о прошлом. Такие сны – хуже кошмара. И вырубило одним щелчком… Вот тебе и бессонные ночи и ранние подъемы… Сейчас встретимся с Надькой, и обязательно закажу себе кофе покрепче.

Я перешла с кольцевой на радиальную и, сев в поезд, снова вернулась мыслями к тому случаю. Я не любила вспоминать его, но мне часто снился тот страшный эпизод, либо снились разные сценарии того, что могло произойти, если бы всё пошло иначе. Лебедева отмазали тогда. Хотя мой отец готов был убить его и засадить в тюрьму  до самого последнего срока. Впрочем, я сама говорила с папой о том, что произошло, и просила его не пачкаться всем этим. Этим лишь можно было озлобить всех остальных. Тут надо было действовать мудрее. Так что Лебедева отмазали, увезли заграницу, в Италию, насколько я знаю, и больше я о нём долгое время ничего не слышала. Год назад он стал периодически приезжать, о чём мне, конечно, сообщал либо Гюго, либо Надя, но пересекаться мы с ним не пересекались. И слава Богу.