15.4

Зайдя в кофейню, я поздоровался с администратором, и, заглянув в зал, сразу же увидел его. Он сидел возле окна на плетеном диванчике с мягкими подушками. Кофейня была очень приятной, совсем не пафосной, стильной, но никак не походила на выбор, характерный для моего отца. Впрочем, возможно, ему просто здесь нравился кофе.

Я прошел через зал к нему. Столик располагался у высокого окна-витрины, неподалеку светился синей подсветкой длинный аквариум с цветастыми рыбами. Весь зал был украшен самой разнообразной растительностью и композициями из цветов. Приятная музыка, внушительный ценник, отсутствие большого количества народа...

Отец выглядел как всегда хорошо. Мы не виделись с ним уже достаточно давно, но мне показалось, что он ничуть не изменился с нашей последней встречи. Всё тот же деловой стиль, аккуратно зачесанные к затылку седые волосы. Лицо, интересное, немолодое, но ухоженное, однако исщерпленное бороздами морщин и, конечно, отяжеленное отпечатком непомерно сложного характера и богатого жизненного опыта. Они же таились и во взгляде пытливых карих глаз. Отец был смуглым, высоким и обладал не только стальным характером, но и придирчивостью, безжалостностью, чем-то холодным, чёрствым, невыносимым для меня ни в коей мере. Тем, чего раньше, давным-давно, у него не было.

– Здравствуй, Максим.

– Здравствуй, – ответил я, устраиваясь напротив него.

Официант подошел почти сразу, и я ограничился лишь тем, что заказал кофе.

На некоторое время между нами с отцом воцарилась тишина.

Я какое-то время наблюдал за тем, как по тротуарам московского центра снуют прохожие, как блестят намытые бока дорогих машин, как вычерчиваются тенями прекрасные высотки и дома. Я подумал о Вере, и мне стало как-то невозможно душно здесь – захотелось сейчас же бросить к чертям все цепи и скорее сорваться к ней. За своими мыслями я не сразу заметил, что отец смотрит на меня. Почувствовал его тяжелый взгляд, а когда посмотрел в ответ, наверное, в первые в жизни мне вдруг ничего не стоило не отвести взгляда, а выдержать его до конца.

Отец смотрел на меня с некоторым интересом.

– Ты изменился, Максим, – сказал он. Прикрыл глаза и постучал по столешнице костлявыми пальцами, на одном из которых присутствовал его бессменный перстень. – О чём ты хотел поговорить?

Во мне вскипело всё, что только могло – мне казалось, что я ненавижу этого человека, и готов кинуться на него с кулаками прямо сейчас. Его равнодушие, его жестокость, холод, его дела, включая и то, о чём ныне я знал от Веры, всё то, что он совершил по отношению к моей матери, всё то, как он жил, каким он был – я хотел перечеркнуть его, выкинуть из своей жизни.

Я с силой сжал кулаки. Нахмурился. Отец заметил, что я не шибко-то спокоен, хотел что-то сказать, но как раз в этот момент принесли кофе.

– Я должен просить тебя кое о чём, – ответил я. – Отец.

Отец усмехнулся. Эта нахальная улыбка распалила мою злость ещё сильнее, и я уже, признаться, сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться и не устроить скандал. Мне безумно хотелось орать – орать на него, кричать ему всё то, что я должен был ему сказать. Я хотел, чтобы это слышали все. Но всё же выдержка у меня была хорошая, и я мог себя контролировать. Дать волю эмоциям значило дать слабину и проиграть.

– Я так и думал, – произнес он ожидаемую мной фразу. – И о чём же?

Я выпил кофе одним глотком. Оставил купюру под чашкой, и снова посмотрел на него.

– Я больше не желаю иметь с тобой никаких связей, и прошу тебя больше не вмешиваться в мою жизнь. Никогда, – медленно, отчётливо и очень холодно произнёс я. – Не смей мне звонить и искать со мной разговора, забудь о том, где я живу, работаю и о том, что я вообще существую. Забудь, и больше никогда не пытайся сам или с помощью кого-либо вмешаться в мою жизнь.

Что-то дрогнуло в лице моего отца. В глазах что-то помутнело, потом потемнело. Мускулы на его лице словно бы не выдержали испытания моими словами, и вся его хваленая стальная маска словно бы стала рассыпаться, как разбившаяся глина. Губы его затряслись, щеки покраснели, голос наполнился ядом, желчью. Но я, признаться, торжествовал.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать, щенок? – почти прохрипел он. – Я столько дал тебе! Как ты можешь, Максим?!

Я усмехнулся. Холодно, равнодушно. Мне вдруг стало непоколебимо спокойно, даже хорошо.

– Посчитай, что из того, что ты мне дал, было действительно хорошим. А остальную тучу дерьма, которую я от тебя получил за всю жизнь, можешь оставить себе.

– Как ты можешь, Максим? – совершенно неожиданно для меня вдруг мягко, с каким-то надрывом, даже сломом повторил отец свой вопрос. – Я же твой отец.

– Да, – ответил я. – Я знаю. Я всегда считал тебя своим отцом, любил и за всё прощал. А вот то, что я твой сын, ты, кажется, забыл уже давным-давно.

– Это не так. – Лицо моего отца впервые обрело краски совершенно других эмоций – не стальных, не холодных, каких-то жалостливых, мягких, даже боязливых. Он боялся меня потерять? Надо же. Что ж, похвально. Только уже поздно. Обратного пути нет. – Максим. Это не так.

– Теперь это уже не важно. Всего хорошего.

Я поднялся из-за стола и направился к выходу. Отец окликнул меня, но я не обернулся. Я вышел из кофейни и сразу же направился по улице в сторону центра. Моя машина была припаркована у Третьяковской. Я собирался дойти туда пешком. Остыть, подумать, насладиться свободой и счастьем, которые такой приятной легкостью всё сильнее заполняли мою душу.