Глава 13

К вечеру похолодало, и все переместились в дом. Молодёжь побежала наверх, а мы с мужиками — в комнату отдыха, где у Кости бильярд. Любит он это дело, а я отношусь к нему ровно, хотя и играю несколько партий.

Над зелёным сукном бильярдного стола висит лампа с абажуром, свет от неё мягкий, золотистый. Гена и Костя поочерёдно бьют шары, звук от ударов звонко раскатывается по комнате.

— Слышь, Ген, — Костя выпрямляется, опираясь на кий, — Мишка, похоже, к Алинке клинья подбивает.

Гена прыскает в кулак, усмехаясь:

— Дело молодое, Кость. Пусть попробует. Нравится она ему, я ж вижу — глаза горят.

Костя хохочет, забивает шар, с довольным видом расправляет плечи.

— Да и правильно, — говорит он. — Алина, слава богу, с тем своим рассталась. Никогда мне тот парень не нравился — скользкий тип. А Мишка — другое дело. Свой, хороший пацан.

— Даст бог — породнимся, — хохмит Геннадий.

— Это мы всегда пожалуйста. Хотя я, кажется, слишком молод ещё для деда, а? — смеётся Костя.

Я слушаю, не вмешиваясь. Бокал в руке уже опустел, в нём только янтарные следы по стенкам. А внутри у меня будто тонкая заноза под сердцем.

Мишка может хоть с бубном вокруг неё плясать, хоть горы свернуть — ей он не нужен. Я видел, как она на него смотрит. Вернее, как не смотрит. У неё честный взгляд, и если бы в нём была хоть тень интереса, я бы заметил.

— Вано, сыграешь партию? — Костя поворачивается, поднимая кий.

Я качаю головой:

— Пас. Лучше пойду, покурю, — ставлю бокал на стол и встаю.

— Смотри, не простудись, старик! — смеётся Гена.

Я только усмехаюсь и выхожу из комнаты, а потом и из дома — на террасу, освещённую по периметру фонарями. Сигарета тлеет в темноте, ветер обжигает руки. Где-то вдали слышен лай собак, скрип ветвей. Повернув голову вправо, замечаю движение в саду.

На качелях сидит Алина. Она укуталась в плед, экран телефона мягко освещает её лицо. Свет голубоватый, хрупкий. Я зависаю на ней и долго смотрю, затягиваясь и выпуская дым в сторону.

А потом, совершенно не понимая зачем, иду к ней, прихватив с собой пепельницу.

Гравий хрустит под ногами. Она слышит шаги, поднимает голову и смотрит в упор.

— Почему не со всеми? — спрашиваю тихо, а сам думаю, какой дурацкий вопрос.

— Просто… захотелось подышать, — отвечает. Голос усталый, но спокойный.

— Понимаю. Тут воздух другой, — поднимаю голову к небу. — Свежий, чистый.

Она улыбается краешком губ и отталкивается ногами от земли, взявшись за толстые верёвки, перекинутые через ствол большого дуба. Эти качели здесь давно — я помню, как они с сестрой раскачивались здесь давным-давно, когда я только стал тесно общаться с Костей.

— Как в вашем доме в горах. Такой вкусный — хоть ложкой ешь.

Хмыкаю и улыбаюсь ей в ответ. Неожиданно чувствую какую-то беззаботную радость на душе — от её искренности. При всех возможностях и деньгах, при всех соблазнах, которые они дают, как она такой выросла?

— Никогда в голову не приходило такое сравнение, — делаю ещё одну затяжку, глядя ей в глаза, а она следит за тем, как в воздухе появляется и рассеивается серое дымчатое кольцо.

— Это красиво. Никогда такого не видела, — вполголоса произносит она и смотрит на ещё одно кольцо, которое я выпускаю для неё. Красуюсь, что ли?

Тихо усмехаюсь.

— Папа раньше курил, но мама заставила его бросить. Она угрожала, что не будет целовать его, потому что от него пахло сигаретами.

— А ты считаешь, мне тоже надо бросить? — прищуриваюсь.

— Нет. Если это вам никак не мешает жить и целовать женщин, — говорит она уверенно и не отводит глаз.

Не отвечаю, но тушу сигарету о дно пепельницы. Озираюсь, думая, куда бы мне её поставить, и вижу деревянную шестиугольную беседку. Молча иду туда в темноте, пока Алина сидит на качелях. Ставлю пепельницу на стол, но слышу за спиной тихие шаги. Грудную клетку простреливает от ощущений, напрягаются плечи, спина, руки.

— Зачем вы ко мне подошли, дядя Ваня? — слышу её голос, сжимаю пальцы в кулак и опускаю его на стол.

— Потому что захотел, — поворачиваю голову в сторону, избегая тем самым зрительного контакта с ней. — И я же сказал: называй меня Вано.

— Хорошо, Вано.

И она молчит. Просто молчит и дышит, пока я борюсь с собой и своими демонами внутри. Потому что это чёртово притяжение разрушает меня, но я не могу ему сопротивляться.

Тянет. Господи, как меня к этой девушке тянет. И со дна поднимается шторм, рушит все правила и принципы.

Не в силах больше терпеть, я резко разворачиваюсь, беру её лицо в ладони и заглядываю в него, но не целую, хотя безумно хочу. Подношу подушечки больших пальцев к уголкам её губ, держу себя в руках, касаюсь лбом её лба и тяжело дышу.

И вдруг её плед бесшумно падает на пол, а руки ложатся сначала на мою талию, потом ползут вверх — и вот уже сжимают футболку на спине.

— Вано, — выдыхает так чувственно, что у меня темнеет в глазах.

— Иди в дом, Алина.

— Да, — шепчет она, прерывисто дыша. Она не испугана, она горит так же, как я. И это завораживает и пугает одновременно.

— Этого никогда не было.

— Не было, — повторяет она еле слышно, и я отпускаю её, отстраняюсь.

Алина быстро поднимает плед, сжимает его в руках и пятится, всё ещё глядя на меня. Вскоре скрывается за кустами сирени, а я остаюсь в беседке. В висках пульсирует кровь, сердце колотится, будто только что вытащили из боя. Воздух режет горло. Я сажусь на скамью, опираюсь локтями о колени и хватаюсь руками за голову.

Твою мать. Что это со мной делает эта девчонка?

Я взрослый мужик, который большую часть жизни думает, потом делает, анализирует, держит всех на расстоянии и всё под контролем. А сейчас… будто кто-то вывернул меня изнутри.

Всё тело натянуто до предела — от её дыхания и её запаха, от короткого прикосновения лбом к лбу, где сошлись два пульса.

Хочется снова увидеть её глаза. Хочется поцеловать, не думая. Хочется… но нельзя. Я едва не сорвался, почувствовав под ладонями её мягкую, нежную кожу. Кажется, они до сих пор горят.

В голове всплывает её шепот: «Не было…» Мне бы стереть все воспоминания о ней из черепной коробки. Только не выйдет.

Память — упрямая тварь. И этот вечер, запах холодного сада, её руки на моей спине, тихое «Вано» — всё уже там.

Я поднимаюсь, бросаю сигарету в пепельницу и иду к дому. Тени от фонарей падают на дорожку, дробят её на куски, как и мою душу. Остановившись перед окном, вижу, как она идёт по коридору босиком и поднимается по лестнице. В руках у неё тот самый плед.

Я влип. Безнадёжно.