Глава 17

Алина

Возвращаюсь в сад на ватных ногах. Музыка, смех, звон бокалов — всё звучит приглушённо, будто я под водой.

Лица размыты, гирлянды расплываются в золотые росчерки. Только внутри всё обострено до боли: кожа горит, грудную клетку распирает, а губы всё ещё помнят его вкус.

За нашим столом никого нет — кто-то танцует, кто-то делает селфи. Я наливаю в бокал прохладный апельсиновый сок и пью большими глотками. Но жажда не уходит. Горло сухое, ладони горячие.

Пытаюсь дышать ровно, не поднимать глаза.

— Вот ты где, Алинка. Потанцуем? — раздаётся знакомый голос, и я поднимаю голову. Передо мной стоит Миша. Улыбается, протягивает руку, ждёт.

— Я… — запинаюсь, потому что вижу, как между столами проходит Вано и бросает на меня короткий взгляд.

Этого хватает для яркого флэшбэка, что вспыхивает в моей голове. Желудок сжимается от того, что я снова падаю в ту тень за домом.

Сглатываю и, стараясь звучать естественно, говорю:

— Извини, Миш, я… запуталась в платье и подвернула лодыжку.

— Что, серьёзно? — он сразу наклоняется, обеспокоенно. — Покажи, где?

— Всё нормально, просто больно ходить. Посижу немного.

Он кивает, но не уходит. Садится рядом — ближе, чем нужно.

— Тогда я останусь. Буду тебя развлекать весь вечер.

— Не нужно, — улыбаюсь с усилием. — Вон, посмотри, моя двоюродная сестра скучает. Пригласи её.

— Алина, — Миша фыркает, — мне никто неинтересен, кроме тебя, — он кладёт ладонь на мою кисть. Тепло его руки чужое, не то, которое я хочу чувствовать.

— Миш, зря теряешь время, — медленно тяну кисть вниз. — Я к тебе как к другу отношусь. Пойми меня правильно.

Он усмехается, но в голосе сквозит укол.

— А из френдзоны всегда есть выход.

— Не в этот раз, Миш, — тихо говорю. — Я не свободна.

Он замирает, смотрит на меня, будто пытается понять, шучу я или нет.

— Не свободна? — переспрашивает и хмурится. — Ты же недавно вроде с кем-то рассталась?

— Это претензия? — удивлённо заламываю бровь.

— Нет. Но я тебя понял.

Миша демонстративно встаёт и уходит. Я выдыхаю, только теперь замечая, как сильно колотится сердце. Повернув голову, вижу его — в окружении мужчин. Взрослых, солидных, как и он сам. Это уже другая лига, где нет ничего общего с парнями вроде Руслана и Миши. Пусть последний меня простит, но ни у него, ни у моего бывшего нет той бешеной харизмы и энергетики, которая есть у Вано. Даже сейчас, когда он беседует с деловыми партнёрами, это чувствуется. Он — Лев. Но и я далеко не беззащитная овечка, как выяснилось.

Сейчас, несмотря на раздрай, я понимаю окончательно: я люблю его — друга своего отца. Люблю и хочу быть с ним.

* * *

На следующий день возвращаюсь из родительского дома в свою квартиру. Ставлю сумку на пуф, а пакет с вечерним платьем — на пол. Разбирать вещи не хочется — настроение не то. С полудня идёт дождь, и родители предлагали остаться, но мне нужно было уехать.

Сбросив туфли, иду сразу в ванную, чищу её, ставлю заглушку и включаю воду. Нужно расслабиться, прийти в себя, подумать. Из шкафчика достаю пену для ванны с ароматом жасмина, открываю крышку и наливаю немного. Через пару секунд образуется пена, которая вскоре становится белой, пушистой, густой.

Вслед за этим расставляю свечи на раковине и стиральной машине. У меня их всего пять, и они создают нужную атмосферу для релакса. Пока вода набирается, я прохожу в спальню, раздеваюсь и, встав у зеркала, смотрю на своё отражение. Когда-то я считала себя некрасивой, тощей, плоской вешалкой. Лет в тринадцать–четырнадцать у меня была болезненная худоба, выпирали кости, а челюсть казалась слишком массивной — как у папы.

Я никогда не считала себя красивой, потому что сравнивала себя с ровесницами, за которыми бегали одноклассники. За мной не бегал никто. Да, даже девочкам из высшего общества трудно избежать одиночества. Я решила, что раз уж лицом не вышла, надо тренировать мозги.

Но к восемнадцати годам, когда я уехала учиться, то поняла, как ухаживать за собой и как побороть стеснительность. Теперь я разглядываю своё обнажённое тело и считаю себя красивой. Но всё равно внутри всё звенит, как натянутая струна.

Возвращаюсь в ванную, где уже всё готово. Горячая мягкая вода обволакивает тело, капли скользят по коже, собираются на плечах и спускаются к груди. Я лежу неподвижно, слушаю биение сердца и кладу голову на специальную подушку для ванны.

Закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Перед глазами встаёт он, и из глубины души поднимается волна невыразимой нежности.

Горячая вода ласкает кожу, пальцы скользят по шее, плечам, ключице. Тело живёт своим ритмом — всё, что он зажёг во мне, не погасло, а только сильнее пылает. Я не открываю глаз, потому что не хочу разрушать этот образ, который становится всё чётче.

Взгляд, руки, тот едва слышный шёпот у самого уха — и всё во мне отзывается.

Я прижимаю ладонь к налитой груди, и она отзывается болью — не острой, а томной, мягкой. Пульсация внизу такая сладкая и невыносимая, что хочется хоть как-то себе помочь. И тогда рука опускается к треугольнику, а указательный и средний пальцы медленно касаются чувствительной точки.

Я дышу глубоко, неровно. И шепчу, почти беззвучно:

— Боже… Боже…

Я теряю счёт времени, удерживая его образ в голове. С губ слетает тихий стон, когда вскоре я чувствую взрыв внутри и сжимаю бёдра, а свободной рукой цепляюсь за бортик.

Медленно открываю глаза. Кажется, сгораю физически — и от стыда.

Тишина густеет, пар стелется по воде, свечи дрожат, отбрасывая свет на плитку. Фантазия о нём развеялась, однако тело всё помнит.