Глава 25

Вано

Алина устроилась на моей груди — тёплая, уставшая, разнеженная после близости. Кожа влажная, волосы спутались, прилипли к вискам. Её дыхание скользит по грудной клетке; кончиками пальцев она играет с волосами на моей груди, никуда не спешит и многозначительно молчит.

Провожу ладонью по её спине, медленно, лениво ласкаю. Она вздрагивает, тихо вздыхает, и мне нравится этот отклик — бархат смуглой кожи, реакция, безусловное доверие, с которым Алина меня принимает.

— Ты самая чувственная и отзывчивая девочка на свете, — произношу хрипло, почти шёпотом.

А сам думаю о другом. О её словах: «Я люблю тебя».

Признание ударило током — неожиданно, прямо в сердце. Настолько искренне, что внутри всё сжалось в пружину, зашевелилось то, что я давно держал под замком. Я боялся открыть ту самую дверь, которую со смертью жены запер намертво. Слишком много прошлого, слишком много боли. Но Алина… она, кажется, не спросила разрешения. Просто вошла.

Я не знаю, что это — любовь или безумие. Но притяжение к ней дикое, неудержимое. И страсть — как огонь: чем ближе, тем горячее. Я не могу насытиться ею. Не могу надышаться. Не могу оторваться. С каждым разом только сильнее погружаюсь.

Алина приподнимается, кладёт ладони мне на живот и устраивает подбородок сверху. Её глаза светлые, немного уставшие, но живые, внимательные.

— Ты загоняешься по поводу моего признания? — спрашивает она тихо, с лёгкой улыбкой.

Я смотрю на неё серьёзно:

— Нет.

Она выгибает бровь, словно чувствует, что я не до конца честен.

— Я бы не назвал это загоном, — уточняю после паузы.

— Но ты об этом думаешь, — говорит она, прищурившись. — Поэтому молчишь.

— Алин… — начинаю, но она опережает. Вытягивает руку и кладёт палец мне на губы.

— Тсс, — шепчет. — Ничего не говори. Не надо портить момент. Я сказала, что люблю тебя случайно.

Вырвалось просто. Но я не хочу слышать «я тебя тоже» — просто для галочки.

Я накрываю её щёку ладонью. Она шевелит ею, прося ласки.

— Для галочки не услышишь, — отвечаю спокойно.

— И я не жалею. Я девочка взрослая и сама всё это хотела.

В её голосе нет ни капли наигранности. Но вдруг взгляд её меняется. Задумавшись, она проводит пальцами по контуру моих губ, будто запоминает.

— А свою жену ты любил? — спрашивает тихо. — Очень любил?

Я тяжело вздыхаю. Не хочу туда возвращаться — не здесь, не сейчас. Но Алина смотрит так, что невозможно не ответить.

— Просто ответь, — добавляет.

Я встречаю её взгляд.

— Да, — говорю. — Я очень любил свою жену.

— Расскажи о ней, — просит она почти шёпотом.

Я долго молчу. Потом, глядя прямо в её прозрачные, как лёд, глаза, всё же начинаю:

— Кира была младше меня на пять лет. Художница. Ни на кого не похожая. Мы встретились случайно, и я тогда ничего не понимал в живописи. Она предложила написать мой портрет. Мы быстро стали жить вместе. Потом поженились.

Алина не перебивает. Только слушает. Гладит пальцами мою заросшую скулу и, кажется, пытается уловить между словами то, чего я не сказал.

Я замолкаю. Занавески колышутся, когда в комнату врывается прохладный ночной ветер, и я машинально укрываю её одеялом, чтобы не простудилась. И в этой тишине вдруг понимаю: сердце бьётся иначе. Снова. Из-за неё.

Я лежу, глядя в потолок, чувствуя, как поднимается и опускается её грудь в такт моему дыханию.

— Мы узнали о диагнозе внезапно. Головные боли, обмороки, обследование, потом приговор — неоперабельная опухоль. Я в тот день не понял, как вообще дышать дальше. Возил её по клиникам, к профессорам, в другие страны. Всё бесполезно. Она умирала, а я, как идиот, пытался купить ей время.

Я, кажется, охрип. В горле встаёт что-то тяжёлое, металлическое.

— Последние недели Кира уже не вставала. Тело стало чужим, но глаза… глаза оставались прежними. Светлыми, спокойными. В ту ночь я сидел рядом, держал её руку. Она сказала: «Спасибо, что ты рядом». — Я замолкаю. — Через несколько минут её не стало. Прямо у меня на руках.

Алина шепчет едва слышно:

— Прости. — Она кивает. — Спасибо, что рассказал. Теперь я понимаю, почему ты всегда был задумчивым и строгим.

— Я вообще всегда такой, — уголки губ шевелятся, но я не улыбаюсь. — Я покурю на твоём балконе?

— Конечно, — разрешает она, и я встаю, чувствуя на себе её взгляд.

Выкурив две сигареты подряд и посмотрев на ночной город с шестого этажа, я сам не могу понять, как умудрился рассказать ей то, что ни с кем не обсуждал. Только с отцом, наверное. Я подсаживаюсь на неё конкретно: эта острая зависимость — во взгляде, теле, голосе, руках — немного пугает. А может, это любовь?

Вернувшись в спальню, вижу, что она уже уснула. Ложусь рядом, прижимаю её ближе, вдыхаю запах волос. Закрываю глаза.

В груди — странное ощущение. Словно внутри прорвалась плотина, и теперь вода течёт свободно, наполняя всё вокруг не холодом, а теплом. И вот она дышит у меня на груди, а я впервые за много лет чувствую, что живу.

* * *

Просыпаюсь раньше неё. Комната тихая, только сквозь шторы пробивается мягкий золотистый свет.

Алина спит на боку, уткнувшись носом в подушку. Волосы рассыпались по плечам и по моей руке — тёплые, чуть спутанные. Я смотрю на неё долго, не торопясь: взгляд лениво скользит по голым плечам и пленительным изгибам.

Она кажется совсем девчонкой — без макияжа, без защиты, без масок. Настоящая, хрупкая и вместе с тем дерзкая.

Провожу пальцем по её щеке, по полным, бледно-розовым губам. Они чуть подрагивают, словно она что-то чувствует. Потом осторожно убираю прядь с её лица и не выдерживаю — провожу ладонью по волосам, медленно, наслаждаясь ощущением мягкости и тепла.

Алина чуть шевелится, сонно вздыхает и улыбается во сне. И в тот момент во мне что-то щёлкает. Желание просыпается мгновенно и поднимается изнутри, как огонь.

Я прижимаюсь к её спине. Её кожа горячая, гладкая. Мой нос упирается в её волосы, и я вдыхаю терпкий, сладкий, до невозможности живой запах.

Губами касаюсь кожи шеи, потом чуть выше — за ушком. Она снова тихо вздыхает, будто там у неё спрятана та самая точка. Провожу языком по этому месту, слегка прикусываю мочку, чувствуя, как она дрожит, начинает ёрзать по простыне, двигает бёдрами.

Целую в плечо, медленно спускаю бретельку сорочки вниз. Пальцы скользят по её талии, по животу, задирают ночнушку и пробираются под трусики. Она выдыхает громче, раскрывается, позволяя мне проникнуть в нее.

— Вано… — стонет она.

— Просыпайся, малыш, — шепчу ей на ухо.

Я улыбаюсь, когда она, обернувшись ищет мои губы и находит. Я продолжаю ласкать ее, а она отрывается, дышит и постанывает, смотрит блестящими от возбуждения глазами.

Она права. Меня дико заводит, что она ничего не умеет и что именно я всему ее научу.