Глава 29

Солнце мягко золотит вершины гор, окрашивая небо в нежные лавандовые тона. Прохладный горный ветер ласкает кожу и приносит с собой запах трав. Мы с Вано любуемся закатом, сидя на мягком диванчике на террасе. Я сижу, поджав ноги под себя, прижимаясь к боку любимого мужчины. Он медленно перебирает мои волосы пальцами, а я смотрю, как последний луч солнца цепляется за самую высокую скалу, и растворяюсь в этом моменте — в тишине, в тепле его тела, в нежности его прикосновений.

Вспоминаю, как несколько лет назад дико боялась этого сурового мужчину, друга моего отца. Он казался мне тогда старым, а теперь границы размыты, и я вижу в нём мужчину, от которого схожу с ума.

— А помнишь, ты мне тогда «Аленку» привозил? — тихо спрашиваю, глядя на затухающую полосу заката.

Он хрипло усмехается, его грудь вздрагивает под моей щекой.

— Чтобы задобрить тебя. Ты была слишком серьёзная девочка.

Потом он поворачивает мою голову, берёт лицо в свои большие, тёплые ладони и заглядывает прямо в душу. Его глаза в сумерках кажутся бездонными.

— Кто бы мог подумать, — начинает он тихо, проводя большим пальцем по моей скуле, — что та колючая девочка, — он касается губами левого века, — вырастет в такую красивую, — целует другое, — такую страстную, — его губы находят мои, — и такую любимую женщину.

От его слов и прикосновений внутри всё переворачивается. Я обнимаю его крепче.

— На следующей неделе возвращаются родители, — шепчу я, и радостный миг тут же омрачается тревогой. — Что мы будем делать?

— Дадим им время прийти в себя, освоиться, — отвечает он спокойно, его пальцы продолжают гладить мои волосы. — А потом я поговорю с Костей. Один на один.

— Папа меня по головке не погладит, — поджимаю губы, представляя лицо отца, — а тебя и вовсе убьёт. У него в кабинете охотничье ружьё и пистолет. Лицензированный.

— Может быть, — соглашается Вано без тени улыбки. — Твой папа знает обо мне то, что отец не должен знать о будущем зяте.

Я хмурюсь, пытаясь понять.

— Например?

— О моих прежних… связях. Женщинах, — он выдыхает, и в его голосе впервые слышится лёгкая усталость. — Хотя я никогда это не афишировал, но ты должна понимать, Алин… я не святой.

— Я понимаю, — поспешно говорю я, опуская голову. — Я всё понимаю. Мне не хочется углубляться в эту тему — в его прошлое, которое было таким длинным и наполненным.

Забираюсь к нему на колени, устраиваюсь поудобнее, зарываюсь пальцами в его густые волосы. Он запрокидывает голову, укладывая её на мягкий подголовник дивана. На небе одна за другой зажигаются первые, самые яркие звёзды.

— А ты… кому-нибудь, кроме меня и жены, говорил, что любишь?

Его рука ложится на мою спину, проникает под тонкую ткань майки. Шершавые кончики пальцев скользят по коже, касаются позвонков.

— Нет, — отвечает он без раздумий. — Никому. Ты — единственная, кого я полюбил после её смерти.

Его слова отзываются во мне сладкой болью и облегчением одновременно.

— Ты скажешь, что я сумасшедшая, — шепчу я, кусая губу, — но иногда… иногда я ревную тебя к памяти о ней. Не думай обо мне плохо. Просто… я пытаюсь быть честной. И я думаю о том, что ты много лет хранил ей верность. Душевную. Значит, ты не отпускал её.

Он смотрит на меня серьёзно, потом проводит рукой по моей щеке.

— Я уже отпустил, — говорит он твёрдо и тихо. — И я люблю тебя. Я, может, редко это буду говорить, потому что не особо люблю разбрасываться словами. Но ты всегда будешь это знать. Всегда, Алина.

И прежде чем я успеваю что-то ответить, он сам тянется ко мне и целует. Нежно, но безудержно страстно, словно хочет доказать своим поцелуем каждое произнесённое слово. Я отвечаю ему с той же силой, цепляясь за его плечи, пока мир вокруг окончательно не погружается во тьму, и только звёзды становятся свидетелями нашей любви.

* * *

В спальне прохладно, ветерок врывается из открытого окна и колышет занавески. Сегодня всё иначе: не та бешеная, голодная страсть, что сносит голову, а медленное, внимательное исследование. Будто мы заново узнаём друг друга — уже сквозь призму тех слов, что прозвучали на террасе.

Ладони Вано бережно, нежно скользят по моей коже. Он целует шею, плечи, ключицы, и каждый его поцелуй — отдельное обещание. Потом его рука опускается ниже, между моих ног, и его пальцы ласкают меня там, где уже горячо. Очень горячо. Как только его язык касается набухшей вишенки, я впиваюсь ногтями в простыню, закрываю глаза, полностью отдаюсь ощущениям.

Когда взрывная волна оргазма сходит, во мне рождается смелость — желание не только принимать, но и дарить. Я мягко отодвигаю его руку и, встречая его удивлённый, но одобрительный взгляд, говорю, что теперь моя очередь. Моё сердце стучит от страха, когда я целую его грудь, покусываю соски, кружу языком по животу, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей.

Я действую робко, почти неловко, руководствуясь лишь инстинктом и желанием доставить ему такое же наслаждение. Он не торопит меня, его дыхание становится глубже.

— Вот так, малыш, — его низкий, хриплый шёпот ведёт меня дальше. — Не торопись. Дыши глубже. Чувствуй ритм.

Это совершенно новые ощущения и неизведанный мир, который я изучаю. Но теория и практика — разные вещи, и сейчас всё так остро и сладко, что меня трясёт от его реакции, голоса, от того, как он гладит меня по волосам и хвалит.

— Используй язык… вот здесь. Да, именно так. Попробуй взять глубже.

Я учусь. Каждый его тихий стон, каждое непроизвольное движение бёдер — моя награда. Это не унижение, а посвящение. Я впервые чувствую такую власть над ним, что кружится голова.

Но его терпение вскоре заканчивается. С тихим рычанием Вано поднимает меня, переворачивает и укладывает поверх себя, чтобы я оказалась сверху. И в этот раз во мне нет ни капли неуверенности. Я знаю, что делать. Я двигаю бёдрами плавно, волнообразно, встраиваясь в его ритм. Мои ладони скользят по его мощной груди, плечам, впитывая каждую частичку его тепла.

Вано поднимает руки и накрывает мои груди ладонями. Большие пальцы проводят по соскам — от этого прикосновения по телу пробегает новая дрожь.

Но вот он уже не может лежать спокойно. Его бёдра встречают мои движения с новой силой: он вбивается в меня, диктуя свои правила. Я теряю контроль — и это прекрасно. Наклоняюсь, прижимаюсь к нему всей грудью, обнимаю за шею и шепчу в ухо, в такт его яростным толчкам:

— Я люблю тебя… Я так сильно люблю тебя, Вано…

— Ты моя девочка. Слышишь? Моя — навсегда…

Эти слова, вырвавшиеся из самой глубины души, становятся последней каплей. Во мне всё сжимается — и затем разрывается на тысячи сверкающих осколков. Я кричу, зарываясь лицом в его шею, и чувствую, как его тело напрягается в последнем, мощном толчке; он издаёт глухой, сдавленный стон.

Всё стихает. Тишину нарушает только наше учащённое дыхание. Я лежу на нём, совершенно разбитая и счастливая, слушая, как его сердце постепенно успокаивается под моей щекой.

Потом нахожу в себе силы приподнять голову и взглянуть в его умиротворённое лицо. Вано любуется мной — и в его взгляде целая вселенная. Положив ладонь на его колючую щеку, говорю тихо, но чётко, зная, что это правда, сильнее любого страха:

— Я хочу от тебя ребёнка, Вано. Я хочу родить тебе сына.