Глава 30

Эта неделя пролетела как один длинный, сладкий, тревожный и прекрасный сон.

Я продолжаю жить у Вано, и каждый вечер, прижимаясь к нему в ставшей нашей большой кровати, чувствую, как крепнет та невидимая нить, что связывает нас. Мои слова о ребёнке повисли в воздухе на мгновение, а потом он ответил мне таким поцелуем, в котором было всё — и согласие, и потрясение, и какая-то давняя, затаённая надежда.

— Я хотел детей, — признался он позже. Его лицо было скрыто в полумраке. — Очень. Но потом жизнь пошла по другому руслу, и я просто... забыл об этом. Пока не встретил тебя.

Я витаю в облаках от его слов. Представляю его с маленьким ребёнком на руках, нашу жизнь в будущем — и сердце заходится от счастья. Но тут же, как холодная тень, набегает тревога. Родители. Их возвращение — это стена, которую нам предстоит разрушить, и я до смерти боюсь обломков.

И вот он, субботний день. Я еду встречать родителей с дядей Сашей — маминым водителем. Двойняшки приедут через две недели, и мне лучше рассказать правду маме и папе до их приезда. Наверное, будет скандал. И я этого очень боюсь. Страшно боюсь. Но мы решили идти только вперёд, хотя Вано по-прежнему ничего толком не говорит — только: «Я сам решу» и «Не думай об этом».

Встреча в аэропорту — это суматоха поцелуев, объятий и радостных возгласов. Папа, загорелый, сияющий, сжимает меня в объятиях так, что хрустят кости, и целует в макушку.

— Доча! — гремит его голос, и мне становится так горько от предстоящего разговора, что я едва сдерживаю слёзы.

Они засыпают дядю Сашу подарками для его детей, а потом мы все садимся в джип. Папа — на переднее сиденье, мы с мамой — сзади. Я прижимаюсь к ней, как в детстве, вдыхая знакомый, успокаивающий запах её духов и солнца, которое всё ещё держится на коже.

— Мамочка, я так по вам скучала, — говорю я, и это чистая правда. А сама думаю: «Мама, я бы сейчас всё рассказала. Как я безумно влюблена — но правда в друга папы, на восемнадцать лет меня старше. Как я хочу от него детей. Ты бы поняла меня?»

Мама нежно гладит мои волосы. — Всё хорошо, доченька? — её взгляд внимательный, проницательный. — Да, — торопливо отвечаю я. — Просто соскучилась.

Она отодвигается, чтобы лучше разглядеть меня, и проводит ладонью по моей щеке. — Ты так загорела. Купалась где-то?

И у меня перед глазами мгновенно возникает картина: горный домик, бирюза бассейна во дворе, и он — Вано, выходящий из воды, весь мокрый, смотрящий на меня с таким голодом...

— С... с подружками, — лгу я, чувствуя, как горят уши. — Ездили на базу отдыха в горах. На пару дней.

Мама смотрит на меня пристально. Её взгляд скользит по лицу, останавливается на глазах. Она будто что-то вычисляет, читает между строк моей лжи.

— Личико загорело хорошо, — говорит она наконец, и в голосе слышится лёгкая, едва уловимая улыбка. — И блеск в глазах появился. Красивая моя девочка.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки. Она что-то подозревает. Она не может не подозревать.

— Просто хорошо отдохнула, — улыбаюсь я во весь рот, стараясь, чтобы улыбка была максимально естественной, и прячу лицо в её плечо. — Очень рада, что вы вернулись.

А сама думаю о том, что будет дальше. О том, как этот сияющий, любящий человек на переднем сиденье, мой папа, узнает правду. И о том, что где-то в городе меня ждёт другой мужчина — мой мужчина, который готов ради меня на всё. И от этой мысли мне одновременно и страшно до тошноты, и безумно, окрыляюще спокойно.

У папы звонит телефон, и через несколько секунд в салоне гремит его радостное: — Вано! О, ты прям ясновидящий! Только с самолёта слезли, в машину уселись! Чуешь, когда о тебе вспоминают!

Моё сердце проваливается в пятки. Я стараюсь дышать ровно, но ловлю каждое слово.

— Как кто вспоминает? Я, конечно! Думаю, как там у Вано дела на заводе. Не одичал ли, — отец смеётся. — Да, всё отлично, шикарно отдохнули! Но в понедельник как штык буду на месте, сам всё посмотрю. Но если что-то прям срочное — заезжай сегодня-завтра, я дома буду.

От слов «заезжай сегодня-завтра» у меня похолодели кончики пальцев. Сегодня. Он может приехать сегодня. Нет, нет — мы же решили дать им время до следующей недели, когда они придут в себя после перелёта.

Папа ещё пару минут обсуждает какие-то цифры, потом прощается и убирает телефон. В салоне на мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь гулом мотора. Потом я спрашиваю максимально спокойно:

— Дядя Ваня звонил?

— Ага, — папа оборачивается. Его лицо всё ещё светится от хорошего настроения. — Понял, что я уже тут. Молодец, не расслабляется.

Он подмигивает мне, а потом его взгляд становится игриво-подозрительным.

— Ну что, Алинка-витаминка, — улыбается он, — рассказывай теперь, как ты. Как одна без нас управлялась? Хорошо себя вела?

Я чувствую, как по спине пробегает ледяной пот. Его шутливый тон — такой невинный, такой далекий от той бури, что бушует во мне. Он и представить не может, насколько плохо я себя вела и что происходило в его отсутствие.

— Пап, — заставляю себя рассмеяться, — ну хватит тебе!

Мама нежно сжимает мою руку, но я чувствую, как её пальцы слегка напряглись. Она снова смотрит на меня задумчиво, будто понимает всё и без моего признания. Понимает и молчит.

А может, мне только кажется.